О Сталине и Хрущеве. Интервью И.А. Бенедиктова. Доля 5

Новость опубликована: 08.08.2019

О Сталине и Хрущеве. Интервью И.А. Бенедиктова. Доля 5

К крышке беседы с журналистом Литовым мысли сталинского наркома Бенедиктова становятся все критичнее и откровеннее. Если бы не документальные доказательства того, что интервью состоялось в начине 80-х годов прошлого века, когда СССР являлся второй сверхдержавой, КГБ наводил ужас на западный мир, а победитель в холодной брани был еще неизвестен, то можно было бы приписать слова Бенедиктова современному марксисту-исследователю. Настолько правдиво и пророчески звучат слова сталинского наркома.

О Сталине и Хрущеве. Интервью И.А. Бенедиктова. Доля 5

Бенедиктов сам сознается, что на посольской работе у него было время подумать о том, почему социализм в СССР при Хрущеве и Брежневе стал пробуксовывать, в чем корень зла? И доктор экономических наук Бенедиктов пришел к выводу, что дело в методах управления, в расстановке инструктивных кадров, в некоем несоответствии компетенции руководителей вверенному делу. Он подмечает, что расстановка кадров, попадание на должность тех или иных глав “стихийна”, либо “случайна”. Кавычки здесь стоят потому, что многих руководителей в послесталинском СССР протолкнули на должность в облику личных, местечковых, клановых и прочих немарксистских, антинародных интересов.

Бенедиктов подметил не только проблемы в руководстве СССР, но и иные экономические и неэкономические проблемы, но, видимо, сталинский нарком считал их производными. Недаром большое интервью заканчивается словами о неплохом корабле и плохом капитане, который может посадить корабль на мель или вовсе разбить его о рифы. И тут у марксистов возникает правый вопрос, а не преувеличивает ли Бенедиктов роль личности в истории и не преуменьшает ли роль трудящихся масс? Может, немолодой нарком впал в старческий субъективизм, отодвинув или не разглядев других более объективных причин перерождения партии и реставрации капитализма в СССР?

Симпатичного чтения.

= = =

— Хотелось бы конкретно знать, что вы имеете в виду. И попутно, чем объясняете тот бесспорный факт, что разоблачения культа личности, массовых репрессий 30-х и 40-х гг. потребовали такой широкий положительный резонанс?

— Главной пружиной действий Хрущёва была борьба за власть, за монопольное положение в партийном и государственном аппаратах, чего он в крышке концов и добился, совместив два высших поста — Первого секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета Министров СССР. Но вначале поза Никиты Сергеевича было сложным. Хотя он и был первым по партийной линии, большинство в Политбюро составляли отнюдь не его сторонники, скорее навыворот. Молотов, Маленков, Каганович, Ворошилов, другие видные партийные и государственные деятели из бывшего сталинского окружения были отнюдь не рослого мнения о Хрущёве, рассматривали его как компромиссную фигуру, калифа на час, что он, конечно, хорошо понимал. В государственном и партийном аппаратах на местах также оставалось немало миновавших сталинскую школу людей, весьма скептически оценивавших Хрущёвское «новаторство». Надо было ослабить и сломить эту «оппозицию», представить своих политических противников в неприглядном свете, реализовать массированную обработку общественного сознания в антисталинском духе. Я имею в виду подготовку необходимой почвы для мелкобуржуазного, авантюристического прожектерства, шагавшего вразрез со строгим, научным реализмом марксистско-ленинского подхода. Кампания по развенчанию Сталина и реабилитации жертв его «репрессий» идеально подходила для этих мишеней, тем более что часть реабилитированных получала посты в партийном и государственном аппарате, становясь, естественно, опорой Хрущёва.

Что касается «размашистого общественного резонанса», то он также объясняется вполне прозаическими интересами определенных, как сейчас модно говорить, социальных слоев и групп. Шумные рукоплескания из-за рубежа понятны: кампания по дискредитации Сталина, которую на Западе умело перевели в кампанию по дискредитации Советской воли, ослабила и расколола международное коммунистическое и рабочее движение, усилила ревизионистские и оппортунистические тенденции, посеяла сумятицу в умах и эмоциях прогрессивно настроенных людей, короче, сыграла на руку политическим противникам социализма, которые в основном этой кампании и рукоплескали.

Да и в нашей стране антикультовские обличения приветствовали те, кому был не по душе честный труд, железная дисциплина и порядок, разного рода лентяи, ловкачи, мошенники, паразитирующие за счет других — попробуй тронь их, и сразу же начнется крик о «деспотизме», «подавлении независимости», «рецидивах сталинских репрессий»! Критика Сталина импонировала определённой, особенно склонной к обюрокрачиванию и отрыву от масс доли работников партийно-государственного аппарата, которые, устав от напряженного ритма и строгой дисциплины труда, связывали с «новым стилем» Хрущёва чаяния на спокойную, облегчённую жизнь. И, конечно же, Хрущёвская «оттепель» пришлась по душе широким кругам творческой интеллигенции, которая в мочь своей общественной специфики испытывает тягу к индивидуализму, анархической распущенности, тяготится руководящей ролью партии, маскируя свою истинную позицию «прогрессистской» фразеологией о «независимости», «гуманизме» и «демократии».

Многие интеллигенты не могут простить социализму, что при капитализме им удалось бы устроиться поудобней. Они как бы не замечают, что малоразвитая в экономическом и культурном отношении страна, на которую обрушились невиданные в истории испытания, просто не могла наладить за короткий срок нынешний сервис и быт, вынуждена была уделять первостепенное внимание основным нуждам народа. Они не верят в величие и масштабность наших задач, дача и машина для этих людей куда значительнее, высокие идеалы социализма, которые выстрадало не одно поколение борцов за народное счастье. Не умея работать засучив протоки, драться за свои идеи, они теряются и опускают руки перед любым проявлением несправедливости и безобразий, начинают расхваливать «безотносительную», внеклассовую свободу, доказывать необходимость более «гуманной» и «демократической» системы, за которой легко угадываются контуры «либерализованного» капитализма. Их не волнует, чем подобный капитализм обернется для простых людей, основной массы трудящихся, они готовы смириться и с духовным гнётом денежного мешка — лишь бы платили побольше. Собственно такие люди охотней всего запугивают себя и других ужасами так называемого «сталинизма», под которым, естественно, понимаются краеугольные основы социалистического построения и прежде всего руководящая роль Коммунистической партии…

Просвещённое мещанство всегда было опорой беспринципных политиков. И в прошедшем, и в настоящем, и на Западе, и, как это ни печально, в социалистическом обществе.

— Откровенно говоря, ваша «раскладка» кажется мне слишком схематичной, хотя и не лишенной популярной последовательности и логики. Я не раз встречал, и в разных слоях населения, немало честных, преданных социализму людей, которые тем не менее находят Сталина преступником… И потом, если я Вас правильно понял, Хрущёва поддержала наиболее склонная к обюрокрачиванию часть партийно-государственного аппарата. Но неужели не Сталин поставил аппарат над массами, дал бюрократам невиданную власть?

— Любая попытка объяснить глубинные причины неизбежно грешит схематизмом, моя, природно, не исключение. Но я, по крайней мере, пытаюсь объяснить, а не уйти от такого объяснения, прикрываясь сентиментально-обывательскими восторгами по поводу «смелости» и «великодушия» Хрущёва.

Да, немало честных и думающих людей у нас уже введено в заблуждение, сбито с толку тенденциозно подобранными, а иногда и фальсифицированными материалами. Тем немало что полемизировать с официальной версией у нас не принято, да и умение думать, дискутировать на весьма низком уровне. Но это временное явление. Подлинная истина истории рано или поздно всё равно всплывёт, как бы ни топили её в своекорыстных целях нечистоплотные политики и Васиссуалии Лоханкины из интеллигентских сфер.

Профессора, литератора ввести в заблуждение куда легче, чем простого рабочего, оценивающего политику по самому верному критерию — что она дает для повседневной, утилитарной жизни рядового человека. Несмотря на официальные осуждения и разоблачения у Сталина до сих пор немало сторонников в разных кругах и особенно в окружению простых рабочих, колхозников, военнослужащих — людей старшего поколения, знавших обстановку того времени на собственном примере, а не по газетным передовицам. Ни у Хрущёва, ни у нынешних глав такой глубокой и благодарной памяти в народе не останется, да и не может остаться, хотя они вовсю и афишировали свою «народность».

Насчёт чиновников, невиданные привилегии которым дал Сталин, тут Вы совершенно не правы. Сталин, по сути, ничего не знал, кроме работы, и трудился с целой самоотдачей, не делая себе ни малейших поблажек и послаблений, по 14, 15, 16 часов в день. Подчиняясь заданному им ритму, в таком же усилье трудились члены Политбюро, наркомы, ответственные работники центральных, да и местных органов.

14-16-часовой день был для нас не исключением, а скорее правилом. В отпуск уходили раз в 5-6 лет, да и то вдали не все. Выходных практически не бывало.

Железная дисциплина, постоянный контроль, работа при максимальном напряжении сил и, главное, требование конкретных итогов, реального улучшения дел, отсутствие чего было равносильно смещению с поста, невзирая ни на какие заслуги в прошлом, — всё это приводило к подобный производительности и эффективности управленческого труда, о которой в наши дни можно было бы только мечтать. Не помню, например, ни одного постановления или решения ЦК, Политбюро или Совмина, какое осталось бы невыполненным. Сейчас, говорят, напротив, среди их растущей лавины не найти такого, которое было бы выполнено желая бы наполовину… Кстати, ссылки на трудности и «объективные обстоятельства» в наше время всерьёз не принимались. «Вы для того и поставлены на руководящий пост, чтобы их преодолевать», — сообщал обычно в подобных случаях Сталин.

Я нашёл и перечитал книжку Лиона Фейхтвангера о посещении в 1937 г. Советского Союза, о какой Вы говорили. Он пишет, в частности, что лица, занимавшие сколько-нибудь ответственное положение, «почти не уделяют времени для еды, они почти не спят и не видают ничего особенного в том, чтобы вызвать по телефону из театра, во время представления, человека только для того, чтобы задать ему какой-либо срочный вопрос, или позвонить ему в три или четыре часа утра по телефону. Я нигде не встречал такого количества неутомимо работающих людей, как в Москве… Если в Нью-Йорке или Чикаго я не заметил американских темпов работы, то я обнаружил их в Москве»[5]. Верное наблюдение, так и было!

Между прочим, о спецпайках, дачах, буфетах и тому подобных преимуществах мы, наркомы, и не думали — не до того было. Тем более что малейшее злоупотребление в этом плане каралось беспощадно — Госконтроль и парторги ЦК трудились эффективно, да и с критикой «снизу», со стороны трудящихся, считались куда больше, чем в сегодняшнее время.

В народе хорошо знали, что льготы главам дают для продления рабочего дня ещё на 8 часов в сутки, потому и не осуждали и не возмущались, как сейчас, когда министру действительно предоставлены многие преимущества, а результатов его руководства годами, десятилетиями не видно. Если иметь в виду, конечно, положительные результаты…

Иными словами, Сталин, манер жизни и быта которого отличал большевистский аскетизм и пуританизм, держал аппарат в ежовых рукавицах, полагая, и как показало пора, не без основания, что многочисленные соблазны жизни могут снизить производительность труда руководителей, подорвать доверие к ним, а значит, и к партии несложных людей, от чего в нашей стране зависит много. Хотя, с другой стороны, Сталин иногда закрывал глаза на тонкие личные слабости наркомов, особенно молодых, если они, конечно, не отражались на работе…

Конечно, такая сверхэксплуатация, драконовский порядок не всем нам были по вкусу — люди есть люди, хотелось расслабиться, уделить хоть немного времени семье, собственным интересам, а кое-кому и вкусить благ от почета, привилегий, высокого положения…

— Вы хотите сказать, что Хрущёв сыграл на этом?

— Да, этот «человечий» фактор во многом расширил и укрепил поддержку Хрущёва руководителями в центре и особенно на местах — Никита Сергеевич выступал за немало «мягкую» дисциплину и режим труда, слыл человеком, способным «понять» и «войти в положение», хотя в целом был довольно строгим. Не случайно одной из первых «ласточек» нового стиля стал запрет Хрущёва оставаться на работе после 8 часов вечера. При Сталине же многие наркоматы трудились и по ночам, что, конечно же, изматывало людей.

С другой стороны, Молотов и Маленков считались ярыми приверженцами «жёсткого», сталинского манера, решительно осуждали как «перерождение» и «разложение морального облика» коммуниста даже малейшие отступления от партийных требований, что, разумеется, популярности им в аппарате не прибавляло…

Не скрою, я отнюдь не был «сталинистом», мне вяще импонировал Хрущёв. К тому же я полагал, что при нем получу большую свободу рук, сумею быстрее реализовать ту программу, которую наметил. Ожидания эти, однако, не оправдались. Независимость действий министров при Хрущёве заметно сузилась, снизилась и на всех уровнях требовательность и ответственность. О работе стали думать меньше, о различных жизненных благах — больше. Думаю, именно тогда и образовалась трещина, которая впоследствии, при преемниках Хрущёва, привела к отрыву аппарата от масс и, как оборотная реакция, к появлению враждебности аппарату в широких слоях населения, трудящихся, чего в 30-е, 40-е да и 50-е гг. не было.

Но главное даже не в этом. Я немало размышлял над тем, почему провалился «большой скачок» Хрущёва в коммунизм в начале 50-х гг., почему мы топчемся на месте с середины 70-х — благо поре и возможностей на посольской работе и пенсии немало, — и вот к какому выводу пришёл. С середины 50-х гг., когда требовательность к кадрам сделалась снижаться, жизнь, напротив, поставила задачу эту требовательность повысить, иначе решить новые, более сложные и масштабные задачи было бы невозможно. Хрущёв, миновавший сталинскую школу и не забывший кое-каких её уроков, ещё как-то пытался остановить этот процесс. Его преемники, увы, поддались течению, рецидивам, сообщая ленинскими словами, «сил и традиций старого общества». На многих партийных и государственных постах оказались некомпетентные, недостойные своих рослых постов люди, неспособные обеспечить правильное руководство делами. Да и продвижение по служебной лестнице стало оторванным от действительных заслуг. Министрами, секретарями ЦК и даже членами Политбюро становится не тот, кто сумел, к образцу, решить продовольственную проблему в своей области или вывести свои предприятия на мировой уровень, а тот, кому повезло вследствие стечения успешных обстоятельств.

Естественно, не умея по-настоящему работать, все эти люди увлекаются бумагами и реорганизациями, штампуют одно руководящее постановление за иным, произносят бесчисленные речи с призывами «работать по-новому».

— Вернемся к более конкретным вещам. Не могли бы вы подробней рассказать о отличиях в подходе Сталина и Хрущёва к проблемам сельского хозяйства?

— Вполне отчётливо эти различия проявились уже после смерти Сталина, когда Никита Сергеевич разрешил ошеломить мир «новаторством» своего подхода. Конечно, и до 1953 г. у Хрущёва были свои излюбленные идеи, свои проекты решения тех или других проблем. Однако в отличие от других членов Политбюро он не умел, да и не хотел отстаивать свои взгляды, тем более что предпринятые им как-то в этом плане несмелые попытки подверглись самой жестокой критике со стороны Сталина, который органически не выносил, как он раздраженно отзывался, «маниловского прожектёрства». Сказывалась, видимо, и гипертрофированная боязнь Сталина, что снискало Никите Сергеевичу славу безропотного, послушного и недалекого исполнителя, напрочь лишенного политического честолюбия, стремления играть первую роль… Впоследствии Хрущёв весьма сноровисто использовал в борьбе за власть это ложное впечатление, сложившееся, однако, у многих.

Но вернусь к различиям. Прежде всего они касались частного, приусадебного хозяйства колхозников и пролетариев совхозов, а также кустарно-промысловой и кооперативной деятельности. Даже после завершения коллективизации деревни индивидуальный сектор играл вящую роль. В довоенные годы от 60 до 90 процентов овощей, мяса, молока, яиц, других видов сельскохозяйственной продукции, за исключением, разумеется, семени и технических культур, давали именно личные подсобные хозяйства. Они же производили большую часть фруктов, ягод. Кстати, вящую часть доходов как в предвоенные, так и в первые послевоенные годы колхозники получали не от общественного, а от своего личного хозяйства. Сталин находил такое положение объективно неизбежным на длительный период и беспощадно пресекал все попытки форсировать дальнейшую «коллективизацию» и обобществление, чему я был свидетелем неоднократно.

Хрущёв же, визави, расценивал частное приусадебное хозяйство, а также деятельность на селе всевозможных кооперативов как «пережитки прошлого и устаревшего», которые якобы «отвлекали» крестьян от коллективного труда и мешали-де выявлению огромных потенциальных «преимуществ социализма» в деревне.

Существенный пункт отличий представляли и вопросы заработной платы. При Сталине она довольно активно использовалась как средство поощрения высокопроизводительного и квалифицированного труда, как значительный рычаг ускорения научно-технического прогресса. В сельском хозяйстве, например, зарплата агрономов, механизаторов, шоферов, работников МТС, людей иных профессий, определявших темпы перевода отрасли на современные рельсы, была значительно, а подчас и в несколько раз выше, чем у рядовых колхозников и пролетариев совхозов. Довольно неплохо было налажено и стимулирование высокопроизводительного труда – передовики производства зарабатывали намного больше «посредственных» рабочих, а для некоторых категорий стахановцев и вообще снимался потолок заработной платы.

Подобная же картина наблюдалась и в промышленности, где инженеры и особенно конструкторы новоиспеченной техники получали намного больше, чем рабочие, а также служащие непроизводственных отраслей. В начале 50-х гг., помнится, профессор университета получал до 1 000 рублей, в то пора как уборщица — 30 (по нынешнему курсу рубля), и все это считалось в порядке вещей.

Материальные льготы в сочетании с идейно-духовным стимулированием содействовали тому, что в ряды агрономов, механизаторов, инженеров, конструкторов и других профессий, играющих ключевую роль в научно-техническом прогрессе, вливались наиболее способные и одаренные люд, а среди населения, особенно молодёжи, развивалась тяга к получению знаний, овладению современной техникой.

Хрущёву, который вечно перебарщивал по части популистских настроений, такой подход показался «социально несправедливым» и «несоциалистическим». Под его давлением начался пересмотр тарифных ставок в курсе ликвидации «неоправданных различий» в оплате труда. Этот процесс, к сожалению, продолжался и после 1964 г. Результаты же волюнтаристского нарушения значительнейших объективных законов социализма известны: уравниловка воцарилась сейчас практически во всех отраслях промышленности и сельского хозяйства, завязался отток способных людей из отраслей, определяющих темпы научно-технического прогресса, в загоне — другого слова нет — оказался инженерно-конструкторский корпус, какой по оплате труда уступает сейчас чуть ли не уборщицам. А когда материальное стимулирование поставлено с ног на голову, то и в экономике, естественно, завяжутся всякие несуразности, отнюдь не способствующие её нормальному росту.

Впрочем, я сужу с позиций сегодняшнего дня. Тогда, в середине 50-х гг., всё представлялось по-иному, и мне, откровенно говоря, даже импонировало стремление Хрущёва устранить несправедливости в оплате труда различных категорий трудящихся.

Вообще Никита Сергеевич был непревзойденным искусником краткосрочного эффекта, ярких вспышек, которые, надо отдать ему должное, ослепляли на время не только его единомышленников, но даже и противников. Истина, эффект этот достигался за счёт умаления долгосрочных, стратегических интересов, что в конечном счете оборачивалось колоссальными потерями. Но люд живут сегодняшним днем, и эту слабость Никита Сергеевич эксплуатировал весьма умело…

— В мемуарной литературе упоминалось о разногласиях между Сталиным и Хрущёвым по предлогу его несуразного проекта агро-городов…

— Я бы не назвал этот проект несуразным. В основе его лежала в общем-то рациональная идея об интеграции аграрного и промышленного производства, выравнивании различий между городом и деревней по уровню социально-бытовой и культурной сферы. Надо сказать, что когда Хрущёв выступил с этими идеями, они мне понравились. Однако затем, под воздействием весьма серьёзной и хорошо аргументированной критики со стороны крупных специалистов и учёных-аграрников, я стал относиться к теории «агрогородов» немало сдержанно. Мне показали, и довольно убедительно, что достигнутый уровень развития деревни не позволит ещё в течение длительного времени ставить проблема о прямой интеграции сельскохозяйственного и промышленного производства, по крайней мере в масштабах всей страны, как это предлагал Хрущёв. Явным забеганием вперёд, игнорированием объективной специфики присела был и тезис о необходимости сосредоточения и концентрации сельскохозяйственного населения, ликвидации «неперспективных» деревень. Впоследствии попытки искусственно форсировать процесс индустриализации деревни, как популярно, нанесли сельскому хозяйству большой урон.

Хрущёв же тем временем выступил в «Правде» со статьей, где изложил, и, надо сказать, будет неплохо, концепцию «агрогородов». Сталин, обычно поощрявший партийных руководителей к теоретическим изысканиям, постановке проблемных вопросов, отнесся к статье остро отрицательно, я бы даже сказал, враждебно. Вскоре в «Правде» появилась статья, где теория «агрогородов» была подвергнута уничтожающей критике. В узком сфере Сталин отзывался о хрущёвских изысканиях ещё более резко, называя их «чистейшей воды прожектёрством», «леваческим забеганием вперёд», «мелкобуржуазной кипятком». Хорошо помню эти слова, поскольку Сталин при мне повторял их неоднократно, видимо, опасаясь, как бы я не попал под влияние хрущёвской «теории».

Вообще же, росло оценивая организаторские качества Хрущёва, считая его блистательным исполнителем, Сталин был весьма низкого мнения о его политических и идейно-теоретических способностях. Немало того, в отношении Сталина к Хрущёву проскальзывало даже нарочитое пренебрежение, чего он не позволял себе никогда в обращении с партийными и государственными главами за исключением, пожалуй, Берии. Лично у меня сложилось впечатление, что, выделяя эту «двойку» из своего окружения, Сталин как бы отмежёвывался от её «небольшевизма», словно извинялся, что в государственных делах доводится прибегать к услугам людей способных, но сомнительных по своей идейной закваске, своего рода «политических попутчиков».

Хрущёв наружно довольно спокойно и ровно относился к сталинским нахлобучкам. Однако спокойствие это, конечно, было обманчивым — Никита Сергеевич был человеком крайне самолюбивым и амбициозным, желая до поры до времени умел скрывать это.

Помню, после одного из совещаний, где Сталин, не стесняясь в выражениях, резко отчитал Хрущёва за какую-то оплошность, мы сам-друг спускались к поджидавшим внизу машинам.

— Много он знает, — вдруг резко и зло сказал Хрущёв. — Руководить вообще легковесно, а ты попробуй конкретно…

— Кто это он? — чисто механически спросил я, занятый своими мыслями — мне тоже на совещании крепко досталось, и я уже сделался обдумывать, как лучше реализовать сталинские замечания.

— Да это я так, про себя, — сказал Никита Сергеевич. — Здорово нам шею намылили, надо мастерить выводы. — Он уже овладел собой и пытался дружелюбно улыбнуться.

Только в машине сообразил, что Хрущёвские слова относились к Сталину. Как говорится, в негромком омуте…

Но я отвлекся от сути нашего вопроса. История с агрогородами лишний раз подчеркивает разницу в подходах Сталина и Хрущёва к проблемам сельского хозяйства.

Сталин, реалист до мозга костей, в гораздо вящей степени считался с его спецификой, действовал продуманно, основательно, не спеша, с учетом долгосрочных последствий тех или иных акций. Хрущёв же, визави, стремился к быстрым и эффектным результатам, торопился, спешил, теряя реальное представление о достигнутом уровне развития, впадая в совсем непростительный, преступный утопизм.

— Из ваших слов складывается впечатление, что главную ответственность за нынешнее, весьма плачевное состояние сельского хозяйства тащат Хрущёв и те, кто отошел от сталинской линии. Но разве сама эта линия была безупречной? Разве не было перегибов и эксцессов коллективизации, ужасного голода 1933 г., «перекачки» средств из деревни в город, наконец, полуфеодального закрепощения колхозников, не имевших даже видов! Да и отставание от Запада в области сельского хозяйства за сталинский период мы не преодолели. В официальных документах, трудах видных историков ответственность за это во многом возлагается на Сталина и его окружение. Или вы с этим не согласны?

– Судя по проблеме, вы не сумели правильно разобраться в соотношении объективных и субъективных факторов, свалили всё в кучу. Постараюсь, насколько смогу, прояснить истинную полотно.

Возлагать всю вину за отставание сельского хозяйства на Хрущёва или Сталина в корне неправильно. Главное, все-таки здесь — объективные факторы, специфика исторического развития края. О чём говорить: в начале 20-х гг. в нашей деревне преобладала соха да лучина, в то время как США, Великобритания, другие европейские государства практически целиком завершили электрификацию сельского хозяйства. Из этой отсталой, средневековой деревни приходилось черпать силы и средства для индустриализации края, формирования современной армии, восстановления разрушенной войной экономики — другого пути просто не было. Этот океан малоразвитых частных хозяйств надо было переводить на рельсы социалистической коллективизации со всеми её неизбежными издержками и «минусами». И всё это под прессом враждебного капиталистического окружения, форсированными темпами, в исторически кратчайшие сроки — иных не существовало. Убеждён: затяни мы с коллективизацией или индустриализацией лет на пять-шесть — не сумела бы экономика обеспечить всё необходимое для победы над фашизмом, а деревня — насытить армию и население, не говоря уже о возникновении в тылу «пятой колонны» из ненавидевших Советскую власть мелких хозяйчиков-кулаков. В том-то и дело, что «нормальной» возможности история нам не дала, доводилось и действовать «ненормальными», то есть форсированными, темпами.

Конечно, партия, правительство, лично Сталин делали многое для подъёма сельского хозяйства, улучшения существования крестьянства — подтверждаю это как человек, возглавлявший отрасль в течение почти двух десятилетий. И деревня сделала мощный рывок вперёд, к нынешней организации производства и труда, цивилизованной культуре и быту. Но ожидать чудодейственных результатов, ликвидации отставания от Запада за эти кратчайшие сроки попросту нереально. Только в начале 50-х гг. у государства впервые появилась возможность направить на развитие сельского хозяйства крупные силы и оружия. До этого город во многом жил за счет деревни, и другого выхода не было, разве лишь в кабинетных иллюзиях «видных историков».

Не препираюсь, жизнь крестьянина в то время не была сладкой — напряжённый труд, высокие налоги, «жесткая» привязанность к месту проживания. Как, впрочем, и в городе. Не забывайте, что по житейскому уровню населения царская Россия отставала от передовых капиталистических стран лет на сто, а может быть и ещё больше.

Но и сгущать красок не вытекает. По сравнению с дооктябрьским периодом производственные, культурно-бытовые условия подавляющего большинства сельского населения резко изменились в лучшую сторонку. В своей основной массе и колхозники, и рабочие совхозов были довольны жизнью и смотрели на будущее куда более оптимистичны, чем сейчас, в условиях немыслимого для той поры материального достатка. Говорю это потому, что не раз доводилось слышать стенания о бедственном положении деревни в 30-е и 40-е гг. Послушать другого литератора, так политика партии в тот период представляла собой чуть ли не сплошной террор, репрессии и насилие по отношению к крестьянству. Чепуха! На нагом насилии — а жители деревни в 30-х гг. составляли большинство населения — ни один политический строй долго бы не продержался! Да и не было бы разгрома самой мощной в вселенной фашистской военной машины, массового героизма на фронте и в тылу, наконец, выхода нашей страны в число двух сверхдержав, если бы всё придерживалось, как кое-кто всерьёз пытается уверить, на страхе перед НКВД!

— Вы коснулись объективных факторов, не сказав ни слова о субъективных…

— Что же, перехожу к ним. Вы, разумеется же, ожидаете от меня сравнительной оценки действий Сталина и Хрущёва, точнее, допущенных ими ошибок, замедливших развитие сельского хозяйства.

Да, просчётов, неминуемых, впрочем, в любом новом деле, и Сталин, и Хрущёв совершили немало. Но ошибки ошибкам рознь. Сталин допускал просчеты в тонких, второстепенных вопросах, не делая их в крупных, стратегических. Хрущёв, наоборот, лучше разбирался в деталях и частностях, крупномасштабные, общегосударственные решения продумывал нехорошо, наспех, что имело в ряде случаев просто катастрофические результаты. Вот вы сослались на голод 1933 г. Он был вызван прежде всего ужасной засухой, последствия которой усугубили издержки и осложнения завершившейся к тому времени коллективизации деревни, неизбежные в любых крупных социальных реорганизациях. Оба этих фактора носили объективный характер, и свести их на нет, пускай даже сверхсильной волей вождя, было невозможно. Промах Сталина состояла в том, если, конечно, она имела место, что он слишком передоверился тогдашнему наркому земледелия Яковлеву (Эпштейну), какой не принял необходимых мер для борьбы со стихийным бедствием и фактически покрывал вредительские действия троцкистов и других «леваков», окопавшихся в центральных, и здешних органах власти. Работая в то время в Московском тресте овощеводческих совхозов, я получал из центра, мягко говоря, странные распоряжения, выполнение каких могло привести к дезорганизации производства. Яковлева, кстати, за преступный саботаж вместе с его сообщниками расстреляли. Но в любом случае поступки его группы решающего значения не имели, хотя и обостряли ситуацию, которая, повторяю, была вызвана в основном объективными факторами.

А вот Хрущёв, сделавшись у государственного руля, допустил уже стратегические по своему характеру и последствиям просчеты. В середине 50-х гг., когда у нас, по сути, впервые появилась возможность устремить в сельское хозяйство крупные силы и средства, он сделал ставку на массированное освоение целинных земель, что, конечно, давало очевидный и скорый эффект, но в долгосрочном плане оказалось явно ошибочным решением. И дело не только в том, что освоение целины шло за счёт регионов, каким надо было, напротив, уделить повышенное внимание, — Украины и Нечернозёмной зоны России. Куда более пагубным очутился «стратегический разворот» сельского хозяйства в сторону экстенсивных факторов роста, в то время как в повестке дня стоял переход к интенсификации сельского хозяйства. Уместно, во всех странах такой переход сопровождался сокращением посевных площадей. Иными словами, надо было идти «вглубь», а мы, погнавшись за сиюминутными успехами, отправь «вширь», по заведомо ложному пути, потеряв на этом, без преувеличения, несколько сельскохозяйственных пятилеток.

Крайне негативные последствия имело и фронтальное наступление Хрущёва на собственные приусадебные хозяйства и особенно сокращение скота, находившегося в личной собственности колхозников и рабочих совхозов. А ведь гибкое сочетание собственного с общественным в сталинский период позволяло решать многие проблемы. Поговорите с людьми старшего поколения, и они скажут вам, что по разнообразию и ассортименту продуктовой продукции наши магазины в начале 50-х гг. были на два порядка выше, чем сейчас, в начале 80-х. И конечно же, повсеместное распространение уравниловки, гигантомания, обернувшаяся ликвидацией «неперспективных» деревень, наносили добавочные, весьма чувствительные удары по сельскому хозяйству.

Сменившие Хрущёва лидеры его ошибок не только не исправили, а, напротив, усугубили. Если Никита Сергеевич, будучи мощным организатором, энергичным и предприимчивым человеком, как-то «встряхивал» и настраивал на деловой лад руководящие кадры, его преемники предпочли бесконечные увещевания. Всё это в последнем счёте и привело к тому, что, несмотря на огромные затраты, сельское хозяйство и пришло к нынешнему, как вы справедливо заметили, «весьма плачевному состоянию».


О Сталине и Хрущеве. Интервью И.А. Бенедиктова. Доля 5