Захар Прилепин: «Достоевский круче, чем нефть»

Новость опубликована: 03.06.2017

Захар Прилепин: «Достоевский круче, чем нефть»

Захар Прилепин: «Достоевский круче, чем нефть»

Порой кажется, что профессию литератора скоро упразднят. Маяковский и Есенин жили на свои стихи. Вознесенский и Рождественский очень неплохо жили на свои стихи. Астафьев и Белов жили на свою прозу. И Василий Аксёнов тоже – пока не уехал.

Те, кого публиковали, – существовали на свой литературный труд.

Те, кого не всегда публиковали, – работали кем попало. Отсюда апокриф, что Андрей Платонов был дворником при Литературном институте. Вот какая, мол, распроклятая советская власть. Сегодня сорок лучших писателей могут устроиться дворниками при всех институтах Москвы – никто и бровью не поведёт: а чего вы желали, господа? Чтоб вас кормили за ваши метафоры?

Есенин в 1924 году хвалился, что только ему, Маяковскому и Ахматовой платят по валю за строчку. Рубль – он весил тогда. У Маяковского была первая в Москве иномарка, с личным шофёром. Есенин вывез из деревни в Москву двух своих сестёр, сбросил им жильё, они начали учиться.

Есенину было двадцать девять лет, пацан, когда с ним встречался Троцкий, а Фрунзе требовал, чтоб стихотворцу организовали на советском Кавказе видимость Персии. А то страшно отпускать в Персию такого ценного человека – сочинителя стихов.

Может, вы не ведаете, так я расскажу: сегодняшний поэт, перебравшийся в Москву, – это такой весёлый бомж, которому никто, никогда и ни за что не платит. Нет в натуре ни Троцкого, ни Фрунзе, никакому чиновнику даже в голову не взбредёт позаботиться о поэте. Впрочем, вру, Михаил Ходорковский выплачивает десяти (весьма хорошим) поэтам ежемесячные стипендии – но это всё-таки другая история.

…потом, конечно, за стихи ещё и убивали – не надо нам об этом напоминать, мы в курсе.

После снова не убивали, а только иногда грозили им кулаком и обещали кузькину мать. Поэты делали вид, что очень пугались.

На публикацию подборки стихов в тучном журнале при соввласти можно было сносно существовать месяц, а то и больше, за книжку же давали столько, что хватало на полгода богемной жития.

Сотруднику ГАИ можно было показать «корочки» члена Союза писателей, и в ответ лейтенант отдавал честь, «корочки» возвращал и сообщал: «Аккуратнее, товарищ писатель!»

Первый акт нашей весёлой драмы случился в «перестройку».

Не поверите, но это сами литераторы первыми начали голосить: отчего это наш брат есть на свои доходы от книг, что за ерунда?

«Нигде в мире, – рассказывали нам, – такой ситуации нет! Она ненормальная! Все писатели есть на должности “профессоров при университетах” – читают лекции и получают за это».

Инициатива, конечно, принадлежала тем, кому не очень доставалось от литературного пирога в советские годы, но всё равновелико, право слово, всё это несколько отдавало идиотизмом.

Вот мы имели ситуацию, при которой поэты – поэты! – зарабатывали на хлеб розыском нужных рифм и стихотворных размеров – нигде в мире действительно ничего подобного не было и уже не будет, – но вместо того, чтоб порадоваться подобному обстоятельству и гордиться им, мы самозабвенно обругали и сломали свои уникальные достижения.

«Будем ходить в рванье и похмеляться плохим пивом, лишь бы доказать, что советский режим – глупец» – такова была позиция писателя. Сам ты дурак.

Российские университеты, естественно, не в состоянии никаким литераторам платить достойную зарплату за лекции, потому «цивилизованный европейский вариант» у нас не прижился.

При университете трудился, навскидку, один Евгений Александрович Евтушенко, но университет этот есть в США.

В итоге среднестатистический русский писатель, занимающийся, с позволения сказать, серьёзной литературой, а не производством дамских романов или серийных детективов, стремительно обратился в маргинала.

На Западе, открою я вам тайну, писатель давно уже маргинал: живёт на стипендии (если дадут), выступления в библиотеках (если позовут) и прочие параллельные доходы. Но у нас, как мы помним, стипендии беллетристам приходило в голову выплачивать только отдельным з/к, а библиотеки такие бедные, что не то чтоб писателя привезти в гости – они и книг-то его не могут приобрести.

Девяностые и «нулевые» писатели переплывали на подручных средствах.

Во-первых, пилили всевозможные литературные фонды: эта глупая советская воля надавала писателям земель и зданий, а когда она самоликвидировалась, самые ловкие из пишущей братии успели пристроиться к «активам» и «пассивам». Эхо кромешного межписательского дележа по сей день пора от времени выплёскивается в прессу. Писателя Юрия Полякова не так давно вообще чуть не убили вместе с женой на родной переделкинской даче.

Во-вторых, литераторы подлинно пошли работать кто куда – но на этот раз ни одна сволочь не печалилась об их судьбе; сами же писатели, сидевшие в своих дырах без света и тушёнки, отчего-то предпочитали повествовать про страдания Андрея Платонова, а не про то, в кого они превратились. Блаженные, да и только.

Помню, разговариваю с бардом Александром Дольским, говорю: «Что ж вы так ругали старые времена – вас тогда не издавали, но и сейчас не издают. Зато тогда у вас вышло десять дисков на “Мелодии”, которые разошлись миллионными тиражами». «Зато сейчас я могу издать книжку на свои средства», – уверенно ответил он мне.

Кто угодно может. Тираж 500 экземпляров, 480 хранятся у автора под диваном. Издал на собственные денежки книжку, осталось докупить на собственные деньги читателей.

…появились, впрочем, премии: сначала «Триумф» Березовского, потом «Русский Букер», вслед «Нацбест», «Дебют», «Ясная Поляна», «Большая книга» и прочие. Премия – это интерес читателя и живые денежки. Какому-то количеству литераторов стало перепадать, что называется, с барского стола. Премиальная рулетка крутится, а литературоцентричная система в цельном – распалась.

«Толстые» журналы ещё выходят, но уже не платят. С каждым месяцем их читает на сто читателей меньше. Осталось тысяч пятьдесят читателей на всю край. Литературные газеты живут на невнятные средства, обслуживая смутные интересы своих редакторов, и тоже, конечно, не дают авторам ни рублевки. По сей день ума не приложу, что делают и как живут писатели в Омске, Нижнем Тагиле и Красноярске.

«Живых классиков» и новое поколение литераторов как-то спасали собственно сами книгопродажи: после почти целого провала интереса к русской литературе в девяностые, в «нулевые» начался очевидный всплеск. Того миллионолицего многолюдья читателей, что было году в 1961-м или в 1987-м, конечно, ожидать не приходится, но книжные магазины заработали, а на писательских ярмарках стало собираться столько народа, что не протолкнуться. Собственно, и сам литератор вновь сделался узнаваемым лицом, почти соразмерным рок-звезде. По крайней мере некоторая часть из числа литераторов. Человек, скажем, десять. Лимонов является на обложках и в новостных лентах не реже Юрия Шевчука. Проханов, Улицкая, Быков и Токарева собирают на свои встречи людей не меньше, чем группа «Алиса». Пелевин пребывает в статусе поп-идола – наподобие Гребенщикова. Стихотворец Вера Полозкова перемещается по модным клубам всей страны не хуже группы «Сплин». Нигде в мире такой ситуации нет и быть не может, когда три беллетриста (и три журналиста) могут собрать на одной площади Москвы митинг против власти, а другие три писателя (и три журналиста) – скопить почти столь же многолюдный митинг за власть.

Книжные тиражи, несмотря на весь этот бурный шум, до небес не взлетели (такое ощущение, что людям хватает беллетриста в ток-шоу и на газетных полосах: читать собственно его сочинения уже не обязательно), – однако какой-никакой прикорм литератору всё равно обеспечивали авансы и роялти.

Но тут пришлась в упор и заглянула в глаза новая напасть.

Недавно ваш покорный слуга столкнулся в социальной сети с одним из представителей этой напасти.

Затеялся шумный беседа о том, что пиратство – это дурной вкус. За пиратство выступают, как правило, те, кто сам ничего не производит, утверждал автор скандального поста.

Я легкомысленно и без малейшей агрессии поддержал эту точку зрения. Отчего бы литератору даром тиражировать результаты своего труда, когда сапожник своих сапог не раздаёт, а кафе не кормит нас бесплатными обедами.

Характерно, что в сетевой склоке пиратство тут же поддержало несколько сочинителей, чьи имена мне ничего не сообщали в принципе, хотя я достаточно осведомлённый в этом смысле человек. Происходящее удивительным образом напомнило постсоветскую ситуацию, когда люд с несложившейся судьбой ввели термин «совпис» и на этом основании отказали всем поголовно писателям в праве получать свои алые червонцы или медную мелочь.

Сетевой разговор завершил очень продвинутый человек, прямо объявив, что, пока все летят на сверхзвуковых аэропланах, я еду на своей лошадке и смотрюсь смешно.

«Мир уже другой, – сказал он мне назидательно. – Теперь всё принадлежит всем».

«Как же так, – желал я ответить. – Ваше мне никак не принадлежит, а моё – гипотетически – вам уже досталось».

Но я ничего отвечать не стал, потому что всё и так ясно: «То, что нам нужно, – мы будем красть и пользовать, остальное – в утиль. Что вы по этому поводу думаете, нас не волнует».

Если музыкант, которого обворовали, может поехать на гастроли, а режиссёр, какого обворовали, получит от кинокомпании или телеканала денег (иногда очень много денег) на новый фильм – то литератору делать совсем нечего. Ему никто никогда ничего не даст.

В этом месте отдельный воинствующий хам, конечно, хмыкнет: мол, проживём и без ваших сочинений. Но тут кушать как минимум один контрдовод, который дойдёт даже до хама.

Как ни крути, но вся глобальная киноиндустрия в целом была построена на достижениях всемирный литературы. Сюжетные ходы, психологические развязки, типические герои, экзистенциальные душевные метания, человеческие реакции, незримые или неотступные метафорический и образный ряды, – всё это позаимствовано у литературы. Мало того, запас литературных наработок настолько мощен, что даже тысячекратно растиражированные типажи и сюжеты, созданные творцами словесности, не утеряли, как это называют, актуальности и даже, знаете ли, свежести по сей день.

У нынешнего литератора, по сути, есть только один выход: нестись в киноиндустрию. За среднестатистическую книгу, которую писать надо минимум год, пока ещё платят тысячу долларов или пять, ну, в крайнем случае, десять; а за среднестатистический сценарий, какой можно слепить за три месяца, заплатят тысяч двадцать долларов, а то и тридцать пять, а некоторым и сто.

Не вникающий в суть этих тонкостей читатель спросит: ну а что за беда? Удалились и ушли – будут теперь не книги, а кино.

Беда есть, и я сейчас объясню на пальцах, в чём она заключена.

Роман «Анна Каренина» лучше, чем десять сценариев по роману «Анна Каренина», какие написали, когда по всему миру делали (и делают) культовые экранизации этой вещи. Роман будут читать и впредь, пока есть человек разумный. А кино устаревает через год, крайне редко живёт лет десять-пятнадцать, в самом исключительном случае – полвека.

Даже беллетристы не самого первого ряда без проблем остаются нашими современниками. Любой нормальный человек возьмёт Гаршина, Замятина или Шмелёва в длани, и всё поймёт, и заплачет, если не очерствел. Но кто будет смотреть кино столетней давности? Через сто лет Гаршин останется Гаршиным, а от нынешнего кино не останется ничего. Жалко, но это так.

Ясна разница, нет? Писатель создаёт смысл и упорядочивает язык; в конечном итоге русские – это народ, который придумали автор «Слова о полку Игореве», Державин, Гоголь и Тургенев с Лесковым. А сценарист по вящей части развлекает человека с ленивым сознанием. А если сценарист – бывший писатель, то он ещё и замыливает свой дар, разбазаривая на ерунду то, что могло сделаться настоящим текстом. Идёт игра на понижение. Читатель – всегда умней зрителя. Потому что читатель тоже работает, а зритель лишь наблюдает.

Недавно в Европе проводили большой опрос, интересуясь у иностранцев, что для них Россия. Половина опрошенных вообще не помнит, что это такое. Зато вяще четверти сказали, что Россия – это Пушкин, Достоевский и Толстой. И лишь на третьем месте был ответ, что Россия – это нефть, газ, матрёшка и мафия.

Наша словесность – в всемирном восприятии – это всё, что мы есть. В конечном итоге любой народ живёт собственной мифологией и собственной поэзией, а если этого нет – то и народа нет. Народ сходит на нет, и от него остаётся миф, сказка, поэтическая строчка.

Воинствующего хама не остаётся вовсе. Но он об этом, разумеется, ничего не узнает.

…хотя, знаете, сочинители, поэты и художники в России останутся всё равно. Они и на голодном пайке не угомонятся.

Можно даже суровый налог завести на их работу – так они будут петь себе в убыток.

Если они не молчали, когда в них стреляли, – неужели ж они замолчат, если их перестанут кормить.

Лети, эпоха, на сверхзвуковых скоростях. Сочинитель на своей лошадке неминуемо нагонит тебя.


Ответить