Заболевания советского дитя

Сын мой! в заболевания твоей не будь небрежен, но молись Господу, и Он исцелит тебя.
Книжка Сираха, 38:9

Заболевания советского дитя
Вот этот ночник «с петушком», купленный в Ленинграде в 1961 году. Зажигали его всякий раз, когда я заболевал и у меня была бессонница. Так что после я вечно старался засунуть его куда-нибудь подальше, чтобы об этих печальных обстоятельствах он мне не напоминал… Но вот сохранился до сих пор, однако
История советской повседневности. Эту тему мне подсказал одинешенек из читателей ВО. И да – подлинно, тема очень интересная. Но одновременно трудоёмкая и очень и очень обширная. Требующая значительных объёмов фотоиллюстративного материала. А его не так-то легковесно и скопить. Поэтому для начала поступим мы намного проще, а именно так: я просто расскажу о том, что касается меня самого, а уж каждый, кто это будет декламировать, сможет в свою очередность дополнить рассказ своими собственными впечатлениями. Это и будет наша собственная история, родом из нашего дальнего советского младенчества и его повседневности!

Сейчас, когда все мы, как никогда раньше, озабочены проблемой своего здоровья, есть все основания припомнить, как раньше хворали дети в СССР. Понятно, что исследование проблемы здравоохранения в Советском Союзе тянет не на одну докторскую диссертацию и потребовало бы долголетних изысканий. Но как говорилось выше – весь материал в данном случае одни мои сплошные воспоминания. И вот, вспоминая о прошлом, могу произнести, что хворать я начал… очень рано. Ещё когда наша семья жила в деревянном доме, где было всего две жилые горницы: большенный зал, в котором бабушка спала на диване, и маленькая спаленка, где помещалась кровать моей мамы, моя кроватка, старинный овальный стол из алого дерева, на каком стояла керосиновая лампа с колбой в стиле Бернара Палисси и стеклянная ёмкость с омерзительным на вид чайным грибом, настойку какого мне необходимо было пить ежедневно. Ещё в этой комнате стоял большой и тоже старинный шкаф для одежды и… всё. Ну а дедушка мой и вовсе почивал в закутке возле двери в сени, дарованием, что в годы войны руководил гороно и был награждён орденами Ленина и Знаком чести. Впрочем, тогда на нашей улице так существовали очень многие. А некоторые и сейчас так живут.

И вот в этой-то комнате я первый раз и захворал, когда мне было лет пять, не больше, то кушать где-то в 1959 году. Заболел вирусным гриппом и все вокруг меня ходили и повторяли: «У него вирусный грипп!» Вот и запомнилось. Все ребяческие мои заболевания начинались одинаково – высокая температура и рвота, поэтому болеть я очень не любил. Чего уж хорошего, когда тебя то и дело выворачивает навыворот. От солнечного света хворали глаза, поэтому окно было занавешено и лежать мне приходилось в полутёмной комнате.

Лечили меня таблетками норсульфазола. Глотать я их не мог, и мне их толкли и подавали на чайной ложке с кусочком яблока. Вкус – отвратительный! Даже с яблоком! И тогда бабка с мамой перешли на селёдку. С кусочком селёдки я ещё соглашался жевать эту мерзость.

Грипп плавно перешёл в воспаление лёгких. Сделалась ко мне домой ходить медсестра делать уколы пенициллина. И было это… весьма больно. Так что маме и бабушке приходилось меня содержать, а я орал как резаный. Ну, такой вот я был тогда мальчик – «нежный цветок на ювелирном стебле».

Периодически очень сильно ломила изнаночная нога. «Хоть святых выноси!». Могла начать хворать посреди игры (и тогда приходилось срочно нестись домой!), могла за обедом… Но своим домашним я об этом даже не заикался. Не ведаю у кого как, но у нас тогда (и в моей семейству, и в знакомых мне семьях) для детей действовало строгое правило: они не должны были доставлять взрослым хлопот. То кушать их должно было быть видать, но не слышно. И упаси бог заставить взрослых о тебе хлопотать. Болезнь с температурой – это уважительный случай. А на те же травяные сопли, тянувшиеся из носа до уста, у нас на улице и внимания-то не обращали: «И так пройдёт!» И потом, я же ведь очень боялся уколов и… стоически терпел боль, лёжа на диване под пледом – набегался, мол, и утомленен. И – слава господу, никто на меня не обращал внимания.

Между тем это была явно невралгия, следствие трудных родов, и довольно было всего-то нескольких сеансов массажа, чтобы всё исправить. Но… кто в то пора у нас делал ребёнку массаж? Ходит ведь… Вот если бы был полиомиелит… Уместно, именно тогда по всем домам, где были ребята, ходили медсёстры из поликлиники и давали «горошинки» от этого заболевания. Так что на улице у нас никто этой заболеванием, к счастью, не заболел. Но детей, им переболевших, у нас в Пензе я видал.

В 1961 года моя мама повезла меня в Ленинград. Остановились мы на проспекте Обуховской обороны, на квартире нашего родственника, генерала Коноплева и… после нашей «пензенской избы» его трехкомнатная квартира со всеми удобствами произвела на меня потрясающее впечатление. Сам генерал летом жил на даче, вот нас к себе и пригласил. Уже за первые три дня мы обогнули Эрмитаж, побывали в Петропавловке, в домике Петра Первого, в Летнем дворце, на «Авроре», а после в Летнем саду мама угостила меня завтраком из бутербродов с черноволосой икрой и мороженого с замороженной клубникой. На Невском в Петровском пассаже я упросил её приобрести ночник в виде терема по сказке Пушкина о золотом петушке. Там был ещё одинешенек в виде японской пагоды, расписанной золотыми отростками бамбука на фоне синего неба, белых облаков и драконов, но мама произнесла: «Выбирай!», и я, подумав, выбрал «петушка». Не размышлял я тогда, что понадобится он мне уже в ту же ночь.

Потому что в ту же ночь у меня началась «фолликулярная ангина», и… пришлось мне опять мастерить уколы, а для поддержки сердца тянуть виноградный сок. Мама в одиночку со мной не справлялась и вызвала телеграммой бабушку. Так вот они вдвоём и взялись за мной ухаживать. Из-за непрерывной высокой температуры ночами я не спал, и вот тут мне очень пригодилось проживание в доме генерала. У него была вся тогдашняя «Библиотека приключений» – книжки с золотым корешком и тиснением на обложке, ну и мама сделалась мне их читать. И начала с «Копей царя Соломона». Помню, я чуть не помер со страха, слушая про ведьму Гагулу, и как она бросила погибать Аллана Квотермейна и его товарищей в сокровищнице позади Белой Смерти, но всё-таки не помер. А потом я поправился, и стали меня водить на прогулки, причём другой раз и довольно далеко от дома. Не докучали мне моралью суровой, слегка за шалости бранили и в Летний сад гулять водили…

После ангины я был тощим, как скелет, и соседи, естественно, очень благожелательно интересовались у бабушки: «Вы что, его не кормите совсем?»

А тут надо идти в школу, и в 1962 году повезла меня мама оздоравливаться в Крым на море. Во всех касательствах это была примечательная поездка. Но основное, что осенью я наконец-то (с восьми лет) пошёл в школу и какое-то время и впрямь не болел. А после, потом меня опять сервировала ангина. В третьем классе учился я так: день в школе, два (с температурой) дома. Врач Горшков – сияло местной горловой хирургии, произнёс: «Надо удалять гланды», и… связали меня верёвкой, словно мумию, и удалили и гланды, и заодно аденоиды. Так что разрезал он меня 35 минут, желая мама (ей тоже их удаляли в своё время) и клятвенно обещала мне 15. Ох, как я по выходу из операционной на неё разобиделся тогда.

Впрочем, ангиной после этого я и вправду не хворал. Однако «светило» задело мне голосовые связки, и с тех пор у меня на память о младенчестве осталось два голоса – обычный мужской и тонкий. Можно легковесно переходить с одного на другой. Так что пранкер, я думаю, из меня мог бы тоже выйти отличным.

Школа – это регулярные медосмотры, это прививки. Тут уж я инъекции терпел, не плакал, и даже смеялся над теми, кто плакал. А как же – «упадающего толкни!» Но уже в первом классе на осмотре у зубного доктора выяснилось, что у меня неправильное строение челюсти и прикус. Нижние зубы закатываются за верхние, а надо наоборот. Направили на консультацию в городскую зубопротезную поликлинику, одарили пластмассовую «капу», и надо было с ней кушать, пить и говорить. Неудобно страшно. Но через две недели она слетела.

Во втором классе всё повторилось. Осмотр, диагноз, курс и… новоиспеченный, только теперь уже металлический протез на нижние зубы. Правда, мне, как и Тому Сойеру с его разрезанным пальцем (и вырванным зубом!), в этом случае повезло. Сейчас все мальчишки и в школе, и на улице просили меня показать свои «золотые зубы». Челюсть мне выправили, но предупредили, чтобы боксом я не занимался. Ну и, разумеется, уже тогда мне пришлось познакомиться с советской бормашиной с педальным приводом. Зубврач ногой его болтал и одновременно сверлил тебе зуб, причём без наркоза, наркоз (новокаином) мастерили только при удалении. Сказать, что мне это не нравилось – ничего не произнести. И слово «суки» было самым… произносимым из всех тех, какими я тогда награждал своих лекарей. Женщины «зубихи» (так мы-мальчишки именовали тогда зубных врачей) обижались и выговаривали бабке: «Мальчик из приличной семьи, а так ругается…» А что делать, если мне было весьма больно?

Надо сказать, что нам – жителям улицы Пролетарской, весьма повезло в том, что на ней жил бывший земский врач доктор Милушев. Как лишь кто-нибудь из детей у нас заболевал, мамочки и бабушки бежали не в поликлинику, а к нему, и если лишь заставали его дома, то он никому никогда не отказывал. Приходил со несовременным саквояжем, и всегда… очень хорошо нас детей лечил.

Впрочем, о том, как собственно это происходило, вы прочитаете в следующий раз. Доказано, что статьи чересчур уж большого объёма обычно читаются плохо!

Продолжение следует…

>