О различных методах управления огнем русского флота накануне Цусимы

О различных методах управления огнем русского флота накануне Цусимы
Эта статья показалась благодаря уважаемому А. Рытику, любезно предоставившему мне документы лейтенанта Гревеница и капитана 2-го ранга Мякишева, за что я ему чрезвычайно благодарен.

Как популярно, морские сражения Русско-японской войны вели 4 крупных соединения боевых кораблей, включая 1-ю, 2-ю и 3-ю Тихоокеанские эскадры, а также Владивостокский отряд крейсеров. При этом как минимум три из четырех показанных соединений, имели собственные руководящие документы по организации артиллерийской стрельбы.

Так, 1-я Тихоокеанская эскадра (на тот момент – Эскадра Тихого океана) руководилась «Инструкцией для управления огнем в бою», составленной флагманским артиллеристом Мякишевым, созданной «при содействии всех старших артиллерийских офицеров вящих судов этого флота». Вторая Тихоокеанская – получила документ «Организация артиллерийской службы на судах 2-й эскадры флота Негромкого океана», за авторством флагманского артиллериста этой эскадры – полковника Берсенева. И, наконец, Владивостокский отряд крейсеров располагал руководством, введенной за 2 месяца до начала войны по инициативе барона Гревеница, но тут следует учесть весьма важный нюанс.

Дело в том, что показанная инструкция была доработана по результатам боевых действий, в которых участвовали русские крейсера, базировавшиеся во Владивостоке. Благодаря поддержки уважаемого А. Рытика, я располагаю именно этой, финальной, версией документа, под названием «Организация стрельбы на большие дистанции в море отдельными кораблями и отрядами, а также изменения в Правилах Артиллерийской службы на Флоте, вызванные опытом войны с Японией», изданной в 1906 году. Но я не ведаю, какие положения «Организации» были добавлены в нее уже по итогам боевых действий, а какими руководствовались артиллерийские офицеры в бою 1 августа 1904 года. Тем не немного этот документ все равно интересен, и дает нам возможность сопоставить методы артиллерийского боя, которыми собирались пользоваться наши эскадры.

Пристрелка

Увы, все три перечисленных рослее документа весьма далеки от оптимальных и наиболее эффективных методов ведения пристрелки. Напомню, что в 20-е годы прошлого столетия, уже после Первой всемирный войны считалось, что:

1) пристрелкой должна начинаться любая стрельба;

2) пристрелка должна была вестись залпами;

3) при ведении пристрелки непременно используется принцип взятия цели в «вилку».

Хуже всего обстоят дела у Мякишева – фактически, он вообще никак не обрисовал порядок ведения пристрелки. С другой стороны, следует понимать, что инструкция Мякишева лишь дополняла собой существующие на эскадре правила, какими я, к сожалению, не располагаю, так что вполне может быть, что процесс пристрелки описан там.

Но имеющаяся инструкция как минимум в одном пункте нарушает оптимальные правила. Мякишев находил, что пристрелка требуется только на большой дистанции, под которой он понимал 30–40 кабельтов. На средней дистанции, определенной в 20–25 кабельтов, по Мякишеву, пристрелка не требуется и можно вполне стать показанием дальномеров, сразу перейдя к беглому огню на поражение. Кроме того, ни пристрелка залпами, ни «вилка» у Мякишева совсем не упоминаются.

Что же до «Организации» Берсенева, то здесь процесс пристрелки описан достаточно подробно. К сожалению, ничего не сказано о минимальной дистанции, с какой нужно открывать пристрелку. В этом вопросе «Организацию» Берсенева можно истолковать так, что пристрелка обязательна на всех расстояниях, кроме ровного выстрела, либо же что решение о пристрелке должен принимать старший артиллерист, но прямо не сказано ничего.

Порядок же пристрелки вытекающий. Если враг приближается, то старший артиллерист назначает плутонг, из которого будет производиться пристрелка, и калибр орудий, каковые и будут бить. Это весьма важная оговорка: хотя Берсенев и упоминал, что приоритетным калибром для управления огнем старшего артиллерийского офицера является 152-мм пушка, но он указывал «в большинстве случаев», а нужда назначить калибр давала возможность использования как более легких, так и более тяжелых орудий.

Таким образом, Берсенев оставлял возможность пристреливаться из тяжких орудий корабля в тех случаях, когда 152-мм не хватает дальности, или в иных случаях. Случайно ли это было сделано или специально? Проблема, конечно, интересный, но, как известно, что не запрещено, то разрешено.

Далее по Берсеневу должно было происходить следующее. Старший артиллерийский офицер, получив эти дальномерных станций и предположив скорость схождения своего и вражеского кораблей, давал прицел и целик с тем, чтобы выстрел лег недолетом перед неприятельским кораблем. При этом для орудий, оснащенных оптическими прицелами, правящий огнем должен был давать окончательные поправки прицела и целика, то есть уже содержащие «поправки на свой ход, на движение цели, на вихрь и на циркуляцию». Если же орудия оснащались механическим прицелом, то поправка на свой ход бралась плутонгами самостоятельно.

На русских броненосцах нередко в один плутонг входили орудия разных калибров. В этом случае управляющий огнем давал поправки для основного калибра, по умолчанию это бывальщины 152-мм пушки. Для остальных орудий поправки пересчитывались в плутонгах самостоятельно, для этого следовало применить данные таблиц пальбы для соответствующих орудий к параметрам стрельбы, данным управляющим огнем.

Прочие плутонги наводились на расстояние, на 1,5 кабельтова меньше того, что было дано для пристрелки. Если, к образцу, управляющий огнем назначал прицел на 40 кабельтов, то все орудия плутонга следовало наводить на 40 кабельтов, но вот орудия прочих плутонгов следовало наводить на дистанцию 38,5 кабельтов.

Офицер плутонга, назначенного для пристрелки, производил выстрел из одного орудия заданного калибра по готовности. Таким манером, если в плутонге было несколько 152-мм орудий и именно из них была команда пристреливаться, то все они наводились на цель. И командир плутонга имел право выбора, из какого из них стрелять, отдавая приоритет либо наиболее умелому расчету, либо орудию, которое быстрее других оказалось готово к выстрелу. Дальше управляющий огнем наблюдал падение снаряда, по которому давал необходимые поправки к следующему выстрелу. При этом каждый раз, когда в плутонг поступал новоиспеченный приказ управляющего огнем, то орудия всего плутонга, выполнявшего пристрелку, наводились согласно внесенным поправкам. Остальные же плутонги корабля меняли прицел на тот, что показал управляющий огнем минус 1,5 кабельтова.

Первоочередной задачей старшего артиллерийского офицера во время пристрелки было вначале правильно установить поправки к целику, то есть сделать так, чтобы падения снарядов наблюдались бы на фоне вражеского корабля. Затем корректировался прицел таким манером, чтобы, стреляя недолетами, приблизить всплеск от падения снаряда к борту цели. И вот, когда накрытие получено, управляющий огнем, «зачислив во внимание скорость сближения», должен был дать приказ на открытие огня на поражение.

О различных методах управления огнем русского флота накануне Цусимы
По факту при таком методе пристрелки старший артиллерийский офицер в ходе нее уточнял не лишь расстояние до противника, но и величину изменения расстояния (ВИР), после чего, собственно, и открывал уже огонь из всех орудий.

Если же противник не близился, а удалялся, то пристрелка производилась ровно тем же способом, лишь с той поправкой, что добиваться следовало не недолетов, а перелетов, а прочие, незадействованные в пристрелке плутонги, должны бывальщины брать прицел на 1,5 кабельтова больше назначенного управляющим огнем.

В целом данный метод выглядел вполне остроумно и мог повергнуть к успеху, если бы только не два важных «но»:

1) падение шестидюймовых снарядов за целью было не всегда возможно наблюдать, для чего вытекало использовать пристрелку залпами и стремиться взять цель в «вилку», что позволяло определить количество перелетевших или попавших в цель снарядов по отсутствующим на поле корабля всплескам;

2) всплески на фоне цели были обычно хорошо видны. Но вот определить, на каком расстоянии поднялся всплеск от мишени, зачастую было весьма затруднительно. От себя добавлю, что подобное управление стрельбой, когда оценивалось расстояние между всплеском и мишенью, было доведено до работоспособного состояния только в промежутке между Первой и Второй мировыми войнами. Это стало возможно тогда, когда командно-дальномерные пункты с этой мишенью стали использовать отдельные дальномеры, задачей которых как раз и было определить дистанцию до всплеска.

Таким образом, предложенная Берсеневым методика была не то чтобы нерабочей, но неоптимальной и могла быть эффективной лишь в условиях отличной видимости и на сравнительно небольших дистанциях.

Метод пристрелки, введённый бароном Гревеницем, во многом повторял тот, что предписывал Берсенев, но имелась и кое-какая разница.

Во-первых, Гревениц наконец-то ввел заявки пристрелки залпами, что, бесспорно, выгодно отличало его методику от наработок Берсенева и Мякишева. Но он игнорировал принцип «вилки», полагая необходимым домогаться накрытия ровно так же, как и это предлагал Берсенев. То есть в случае сближения – стрелять недолетами, постепенно приближая всплески к борту мишени, в случае расхождения – стрелять перелетами с той же задачей.

Во-вторых, Гревениц требовал, чтобы пристрелка велась из орудий среднего калибра, в то пора как Берсенев оставил выбор калибра орудий, осуществляющих пристрелку, на усмотрение управляющего огнем. Гревениц мотивировал свое решение тем, что тяжких орудий, как правило, на корабле немного и заряжаются они слишком медленно для того, чтобы при помощи пристрелки можно было неизменно определить прицел и целик.

В-третьих, Гревениц определил предельную дистанцию, с которой стоит вести пристрелку – это 55–60 кабельтов. Логика тут была такая: это предельное дистанция, на которое еще могли стрелять 152-мм пушки, и, соответственно, 50–60 кабельтов есть предельная дистанция боя. Да, более крупные калибры могут бить дальше, но по Гревеницу смысла в этом не было никакого, потому что такие пушки будут иметь затруднение в пристрелке и попусту израсходуют ценные тяжкие снаряды при минимальном шансе попадания.

Так вот, надо сказать, что эти положения Гревеница, с одной стороны, действительно кое в чем учитывают реалии физической части Русско-японской войны, но, с другой стороны, никак не могут быть признаны правильными.

Да, конечно, 305-мм пушки русских броненосцев имели чрезмерно большой цикл заряжания. Его длительность составляла 90 секунд, то есть полторы минуты, но на практике орудия удавалось подготовить к выстрелу неплохо если за 2 минуты. Причин тому было много – например, неудачная конструкция затвора, открывавшегося и закрывавшегося вручную, для чего требовалось сделать 27 целых поворотов тяжелым рычагом. При этом орудие требовалось привести на угол 0 градусов для того, чтобы открыть затвор, затем – на угол 7 градусов, чтобы зарядить орудие, затем – опять на 0 градусов, чтобы закрыть затвор и лишь после этого можно было возвращать ему угол наводки на цель. Разумеется, пристреливаться из такой артсистемы – сущее мучение. Но Гревениц не делал поправки на 203-мм орудия, которые, по всей видимости, все-таки могли бить быстрее.

Кроме того, совершенно неясно, каким образом Гревениц собирался различать падения 152-мм снарядов на дистанции в 5–6 миль. Тот же Мякишев указывал, что всплеск от 152-мм снаряда хорошо различим лишь на дистанции до 40 кабельтов. Таким манером, получалось, что методика Гревеница позволяла стрелять лишь в условиях видимости, близких к идеальным, или же для нее требовались специализированные снаряды по образу японских. То есть узкостенные фугасы, снабженные большим количеством ВВ, дающие при разрыве ясно различимый дым, и снабженные трубками, введёнными на моментальный подрыв, то есть рвущиеся при ударе о воду.

Конечно, такие фугасы нужны были флоту, об этом сообщал и сам Гревениц, но в Русско-японскую войну у нас их не было.

В итоге получается, что наставления Гревеница оказались малоудовлетворительными и для Русско-японской войны, и для более запоздалого времени. Низкую скорострельность русских тяжелых орудий он принял во внимание, но не учел, что наши 152-мм снаряды будут нехорошо видны на дистанциях рекомендованной им стрельбы. Если же смотреть в будущее, когда такие снаряды могли появиться, то ничто не помешивало к тому времени повысить скорострельность тяжелых орудий так, чтобы из них можно было вести пристрелку. И английские, и французские морские тяжкие пушки были существенно скорострельнее (цикл заряжания на них составлял по паспорту не 90, а 26–30 секунд) уже в годы Русско-японской брани, так что возможность устранения этого недостатка у русских пушек была очевидной. Да он и был устранен впоследствии.

Гревениц разделял заблуждение Мякишева о ненужности пристрелки на посредственных дистанциях боя. Но если Мякишев все-таки считал, что пристрелка не нужна на 20–25 кабельтов, то Гревениц полагал ее лишней даже и на 30 кабельтов, о чем у него было произнесено прямо:

О различных методах управления огнем русского флота накануне Цусимы
То есть, в сущности, Гревениц не считал пристрелку нужной там, где дальномеры давали малую погрешность в определении дистанции, по его же словам, это составляло образцово 30–35 кабельтов. Это, конечно, было неверно.

Как уже неоднократно говорилось выше, пристрелку следует вести во всяком случае открытия пламени, кроме разве что дальности прямого выстрела. Пристреливаться нужно залпами, беря цель в «вилку». Берсенев не сумел осознать нужда ни одного из этих требований, но впоследствии обязательность пристрелки «вилкой» на 2-й Тихоокеанской эскадре ввел ее командующий – З. П. Рожественский. Гревениц же дошел до пристрелки залпами, но, увы, с ним рядышком не случилось З. П. Рожественского, отчего пристрелка «вилкой» в его методике была проигнорирована.

В результате оба этих варианта (с залпом, но без «вилки» и с «вилкой», но без залпа) очутились далеки от оптимальных. Все дело в том, что в ходе пристрелки залп и «вилка» органично дополняли друг друга, позволяя определять накрытия по отсутствующим всплескам. Взять мишень в вилку, пристреливаясь из одного орудия, не всегда возможно, потому что если всплеск снаряда не виден, то неясно, дал ли этот выстрел попадание или же перелет. И навыворот: игнорирование принципа «вилки», резко снижало полезность залповой пристрелки. Фактически его можно использовать лишь для улучшения видимости падения – на большенный дистанции один всплеск легко и вовсе не заметить, ну а из четырех хоть один-то авось и увидим. Но, скажем, если мы, руководясь правилами Гревеница, дали пристрелочный четырехорудийный залп, увидели только два всплеска, нам остается только гадать, что произошло. То ли мы не смогли разглядеть прочие 2 всплеска, хотя они и легли недолетом, то ли они дали попадание, то ли перелет… А уж определить дистанцию между всплесками и целью будет и вовсе делом архисложным.

Наши противники – японцы, использовали и пристрелку залпами, и принцип «вилки». Разумеется, это не означает, что они пользовались ими во всяком случае – если дистанции и видимость позволяли, японцы вполне могли пристреливаться и из одного орудия. Однако в тех случаях, когда это было необходимо, они использовали и залпы, и «вилку».

О снарядах для пристрелки

Многоуважаемый А. Рытик высказал предположение, что одну из проблем пристрелки русских артиллеристов, заключавшуюся в сложности наблюдения падений собственных снарядов, можно было бы разрешить, используя старые чугунные снаряды, снаряженные дымным порохом и имевшие взрыватель моментального действия.

Я, без сомнения, соглашаюсь с А. Рытиком в том, что эти снаряды были во многом подобны японским. Но я крайне сомневаюсь, что такое решение дало бы нам существенный выигрыш. И дело тут даже не в отвратном качестве отечественного «чугуния», а в том, что наши 152-мм снаряды этого образа в 4,34 раза уступали японским фугасам по содержанию взрывчатого вещества, а сама взрывчатка (черный порох) имела в разы меньшую мочь, нежели японская шимоза.

Иными словами, по силе «начинка» японского фугасного шестидюймового снаряда превосходила наш даже не в разы, а на распорядок. Соответственно, есть большие сомнения в том, что всплеск от разрыва чугунного снаряда был намного заметнее, чем всплеск, который давали стальные бронебойные и фугасные снаряды того же калибра, упадавшие в воду без разрыва.

В пользу этого моего предположения говорило то, что 1-я Тихоокеанская эскадра в сражении 28 июля 1904 года не использовала фугасные снаряды для пристрелки, желая и имела их (скорее всего, не использовала она их и в бою 27 января 1904 года, но это не точно). А также и то, что старший артиллерист «Орла», используя чугунные снаряды для пристрелки в Цусиме, не мог отличить их от всплесков снарядов с прочих броненосцев, обстреливавших «Микасу».

К сожалению, мои опасения целиком подтвердил Гревениц, который в своей «Организации» указал следующее:

О различных методах управления огнем русского флота накануне Цусимы
Тем не менее и Мякишев, и Гревениц считали, что пристрелку правильно вести собственно чугунными снарядами. Мнение Гревеница тут очень важно, потому что, в отличие от 1-й Тихоокеанской эскадры, Владивостокский отряд крейсеров использовал в бою чугунные снаряды и имел возможность оценить наблюдаемость их разрывов.

Таким манером, мой вывод будет таков. Чугунные снаряды, которыми располагал русский флот, действительно имело смысл использовать при пристрелке, и их падения подлинно было бы видно лучше, чем падения новых стальных снарядов, снаряженных пироксилином или бездымным порохом, и снабженных взрывателем замедленного поступки. Но это не уравняло бы русских артиллеристов в возможностях с японскими, так как наши чугунные снаряды совершенно не давали той визуализации падений, каковую обеспечивали японские фугасные снаряды. Падения заключительных, со слов наших офицеров, отлично наблюдались даже и на 60 кабельтов.

В общем, от использования чугунных снарядов для пристрелки не стоило ожидать многого. В каких-то ситуациях они позволили бы пристреляться скорее, в каких-то – обеспечили саму возможность пристрелки, которая стальными снарядами была бы невозможна. Но в основной массе боевых ситуаций пристрелка чугунными снарядами, вероятно, не дала бы существенного выигрыша. Кроме того, использование чугунных снарядов имело и недостачи, так как поражающее действие стального снаряда с пироксилином было не в пример выше. А часть снарядов, попавших в японские корабли, бывальщины именно пристрелочными.

С учетом всего вышесказанного, я бы оценил использование чугунных снарядов для пристрелки как верное решение, но едва ли оно могло принципиально поменять ситуацию к лучшему. С моей точки зрения, существенно улучшить результативность русского пламени они не могли и панацеей не были.

Об огне на поражение

«Правила артиллерийской службы», изданные в 1927 году, за исключением неких экстраординарных случаев, предписывали вести пламя на поражение залпами. Причина этого вполне понятна. Стреляя таким образом, можно было контролировать, остается ли противник в накрытии или уже вышел из него, даже в том случае, если пламя велся бронебойными, то есть не дающими видимого разрыва снарядами.

Увы, Берсенев и Гревениц не видели необходимости вести огонь на разгром залпами ни в каком случае. Мякишев же полагал такой огонь необходимым лишь в одной боевой ситуации – когда эскадра с большенного расстояния концентрирует огонь по одной цели. Безусловно, это является существенным недостатком всех трех методик стрельбы.

Но отчего такое вообще произошло?

Надо сказать, что вопрос о том, как следует поражать неприятеля по завершении пристрелки: беглым огнем или же залпами – дело ювелирное. И тот и другой варианты имеют свои преимущества и недостатки.

Проблема артиллерийской стрельбы на море заключается в том, что почти невозможно достоверно определить все необходимые параметры для расчета поправок к прицелу и целику. Все эти расстояния до цели, курсы, скорости и т.д., как правило, содержат популярную погрешность. По завершении пристрелки сумма этих погрешностей минимальна и позволяет добиваться попаданий в цель. Но со временем ошибка нарастает, и мишень выходит из-под накрытия, даже если сражающиеся корабли не меняли курса и скорости. Это не говоря уже о случаях, когда противник, соображая, что по нему пристрелялись, совершает маневр для того, чтобы выйти из-под накрытий.

Таким образом, следует понимать, что неизменные поправки к прицелу и целику, найденные в ходе пристрелки – это не на всегда, и они позволяют поражать противника лишь в ограниченном промежутке поре.

Как в таких условиях причинить максимальный вред неприятелю?

Очевидно, что нужно:

1) выпустить максимум снарядов, пока цель не вышла из-под накрытия;

2) максимально удлинить время нахождения противника под огнем на поражение.

Не менее очевидно, что беглый огонь, при котором каждое орудие стреляет по готовности к выстрелу, целиком удовлетворяет первому требованию и позволяет выпустить максимум снарядов за ограниченное время. Залповый огонь, наоборот, минимизирует скорострельность – бить приходится через промежутки времени, когда большинство орудий будут готовы к залпу. Соответственно, часть орудий, изготовившихся скорее, должны будут ждать отстающих, а те, кто все же не успел, вообще вынуждены будут пропустить залп и ждать следующего.

О различных методах управления огнем русского флота накануне Цусимы
Таким манером, совершенно ясно, что по первому пункту беглый огонь имеет неоспоримое преимущество.

Но падения многих снарядов, выпущенных залпом, виданы лучше. И понять, накрыл ли залп цель или нет – существенно проще, чем при беглом огне. Таким образом, залповый огонь на разгром упрощает оценку результативности и намного лучше, нежели беглый огонь, приспособлен к тому, чтобы определить необходимые исправления прицела и целика с тем, чтобы как можно дольше удерживать противника под огнем на поражение. Следовательно, указанные способы стрельбы на разгром противоположны: если беглый огонь повышает скорострельность, но уменьшает время стрельбы на поражение, то залповый – наоборот.

Что из этого немало предпочтительно – эмпирическим путем вывести практически невозможно.

На самом деле даже и сегодня нельзя сказать, что огонь на разгром залпами будет во всех случаях эффективнее беглого огня. Да, после Первой мировой войны, когда дистанции боя мощно увеличились, бесспорно, залповый огонь имел преимущество. Но на относительно коротких дистанциях сражений Русско-японской войны это совершенно не очевидно. Можно предполагать, что на сравнительно небольшой дистанции (20–25 кабельтов, но тут все зависело от видимости) беглый огонь был в любом случае предпочтительнее залпового. Но на больших дистанциях русским артиллеристам лучше было применять собственно залповый огонь – впрочем, тут все зависело от конкретной ситуации.

Японцы по ситуации вели огонь на поражение то залпами, то бегло. И это, очевидно, было самым верным решением. Но нужно понимать, что японцы во всяком случае находились здесь в заведомо более выигрышном положении. Они стреляли фугасами вечно – их бронебойные снаряды, по сути, представляли собой разновидность фугасного снаряда. Попадания в наши корабли такими снарядами наблюдались превосходно. Таким манером японцы, стреляя хоть бегло, хоть залпами, отлично видели момент, когда их снаряды переставали поражать наши корабли. Наши же артиллеристы, не имея в большинстве случаев возможности видать попадания, могли ориентироваться только на всплески вокруг кораблей неприятеля.

Вывод здесь прост – японцы, к сожалению, и в этом проблеме имели определенное преимущество, так как по ситуации прибегали к залповому огню. И это при том, что для них он был менее важен. Как уже говорилось выше, залповый огонь неплох тем, что при стрельбе бронебойными снарядами (и нашими стальными фугасными, которые, по сути, были разновидностью бронебойных) позволяет своевременно оценить выход противника из-под накрытия, а также корректировать исправления при ведении огня на поражение. Но японцы, стреляя фугасами, даже и при беглом огне хорошо видели, когда противник сходит из-под накрытия – просто по отсутствию явно видимых попаданий.

Получается, что именно мы в Русско-японскую войну больше японцев бедствовали в залповом огне на поражение, но именно у нас он был отвергнут всеми создателями артиллерийских наставлений. Залповый огонь, по Мякишеву – это частный случай сосредоточенной пальбы эскадры по одной цели, его я рассмотрю позднее.

Почему это произошло?

Ответ вполне очевиден. Согласно «Правилам артиллерийской службы на кораблях флота», изданных еще в 1890 году, стрельба залпами считалась основной формой огневого боя. Однако же в конце XIX – начале XX столетий на вооружение Российского императорского флота поступили новые артсистемы, основным достоинством которых была скорострельность. И понятно, что флотским артиллеристам хотелось по максимуму реализовать выгоды, какие она давала. В результате среди основной массы офицеров флота утвердился взгляд на залповую стрельбу, как на отжившую свое и устаревшую технику боя.

Для того чтобы осознать, как важна стрельба на поражение залпами, следовало:

1) понять, что дальности морского боя составят от 30 кабельтов и более;

2) выяснить, что на таких дистанциях беглый пламя стальными фугасными снарядами, оснащенными пироксилином или бездымным порохом и не имеющими моментального взрывателя, если и позволит оценивать эффективность разгромы, то далеко не во всяком случае;

3) сообразить, что, когда беглый огонь не дает понимания, вышел ли противник из-под накрытия или еще нет, вытекает применить залповый огонь.

Увы, подобное в довоенном Российском императорском флоте было практически невозможно. И дело тут не в косности отдельных адмиралов, а в системе в цельном. Я часто вижу комментарии, авторы которых искренне недоумевают – мол, почему бы тому или иному адмиралу не перестроить систему артиллерийской подготовки? Что помешивало, например, провести ряд стрельб на большие дистанции средним калибром и осознать, что всплески, которые дают стальные фугасные снаряды, упадающие в воду без разрыва видны не во всякую погоду так хорошо, как хотелось бы? Что мешало опробовать залповую пристрелку, ввести ее повсеместно и т.д. и т.п.

Это совсем правильные вопросы. Но тому, кто их задает, никогда не следует забывать два важных нюанса, во многом определяющих бытие Российского императорского флота.

Первоначальный из них – уверенность наших моряков в том, что важнейшим для флота является бронебойный боеприпас. Попросту говоря, для того, чтобы потопить вражий броненосец, считалось необходимым пробивать его броню и наносить разрушения за ней. А бронирование кораблей конца XIX – начала XX века было так мощным, что даже самые могущественные 254–305-мм орудия имели надежду уверенно преодолевать ее не далее, чем на 20 кабельтов. Соответственно, наши моряки полагали, что дистанция твердого боя будет сравнительно небольшой. И что даже если огонь будет открыт на большей дистанции, корабли все равно быстро сдружатся для того, чтобы их бронебойные снаряды могли причинить решающий вред неприятелю. Именно такую схему боя описывал, так, Мякишев.

О различных методах управления огнем русского флота накануне Цусимы
Что интересно – результаты боя 28 июля 1904 года, пожалуй, подтвердили данный тактический тезис. Пока японская эскадра вела бой на большенный дистанции (первая фаза сражения), русские корабли не получили серьезных повреждений. В итоге Х. Того пришлось идти «в клинч», и он застопорил русскую эскадру, но лишь тогда, когда его корабли сблизились с нашими примерно до 23 кабельтов. И даже и в этом случае наша эскадра не утеряла ни одного броненосного корабля, и ни один из них не получил решающих повреждений.

Другими словами, мысль о том, чтобы готовиться к решительному бою на дистанции, превышающей эффективную дальность пальбы бронебойными снарядами, выглядела для наших моряков по меньшей мере странной. И такое положение сохранялось даже по результатам первых сражений Русско-японской брани.

Забегая вперед, отмечу, что японцы основное свое оружие видели совсем по-другому. Они длительное время считали, что тонкостенная «бомба», под завязку заполненная шимозой, обладает достаточной разрушительной мощью, чтобы при взрыве на броне сокрушить ее мощью одного только разрыва. Соответственно, выбор такого оружия не спрашивал от японцев сходиться с неприятелем вплотную, отчего им было куда проще рассматривать бой на большой дистанции в качестве основного. Для наших же моряков во всяком случае перестрелка на большенный дистанции была лишь «прелюдией» к решительному бою на расстояниях менее 20 кабельтов.

Второй нюанс – вездесущая экономия, какой буквально душили наш флот накануне Русско-японской войны.

Ведь что такое та же пристрелка залпами? Вместо одного выстрела – извольте подавать четыре. А каждый фугасный снаряд – это 44 рубля, итого – 132 рубля переплаты в залпе, считая от одноорудийного. Если выделить на пристрелку итого только 3 залпа, то с одной стрельбы одного корабля уже набежит 396 целковых. Для флота, который не смог отыскать 70 тысяч рублей на проведение испытаний основного оружия флота – новоиспеченных стальных снарядов – сумма значительная.

Вывод

Он очень прост. Российский императорский флот до Русско-японской войны и в ходе нее разработал ряд документов, определяющих распорядок действия артиллерии в морских сражениях. Такими документами располагали и 1-я, и 2-я Тихоокеанские эскадры, и Владивостокский отряд крейсеров. К прискорбию, по вполне объективным винам ни один из этих документов не стал прорывом в морском артиллерийском деле, и каждому из них были свойственны весьма существенные недостачи. Ни инструкции Мякишева, ни методики Берсенева или Гревеница, к сожалению, не позволяли нашему флоту сравняться по точности стрельбы с японским флотом. Никакой «чудо-методики», какая могла бы поправить положение дел в Цусиме, к несчастью, не существовало.

Продолжение следует…

>