БОРТЕНЕВСКАЯ БИТВА (22 декабря 1317 г.)

Новость опубликована: 17.05.2017

БОРТЕНЕВСКАЯ БИТВА (22 декабря 1317 г.)
БОРТЕНЕВСКАЯ БИТВА (22 декабря 1317 г.)

БОРТЕНЕВСКАЯ БИТВА (22 декабря 1317 г.)

22 декабря 1317 г. состоялась Бортеневская битва, увенчавшая собой очередной виток междоусобной войны за великокняжеский стол между Юрием Московским и Михаилом Тверским:

В 1317 г. «Юрий, женившийся за время пребывания в Орде на сестре Узбека Кончаке (зачислившей православие под именем Агафьи), получил ярлык на великое княжение владимирское и двинулся на Русь с послом Кавгадыем… Вероятно, основную роль здесь сыграли опасения Узбека в связи с чрезмерным усилением Михаила; можно полагать, что имели также смысл влияние на хана его сестры и поддержка (в первую очередь материальная) Юрия новгородцами, окончательно рассорившимися с Михаилом после битвы под Торжком, где пало немало видных новгородских бояр.

Михаил встретил Юрия и Кавгадыя у Костромы. Здесь после переговоров он признал переход великого княжения к Юрию («съступися великаго княжениа Михаилъ князь Юрию князю») и уехал в Тверь. Но, подобно тому, как в 1308 г. Михаил влёкся добить побежденного соперника и ходил на Москву, так и теперь Юрий не удовлетворился достигнутым. В конце 1317 г. он вместе с Кавгадыем сделался разорять Тверское княжество.

Михаил попробовал вести переговоры, но безуспешно: послы от Кавгадыя приезжали «все съ лестию (неискренне. — А.Г.) и не бысть межи ими вселенной». В конце концов тверской князь вынужден был оказать сопротивление. 22 декабря 1317 г. у села Бортенево (в 40 км от Твери) он нанес Юрию разгром: новый великий князь бежал в Новгород, его жена и брат Борис попали в плен. Кавгадыю пришлось пойти на почетную капитуляцию: он «повеле дружине своей стяги поврещи», а наутро заключил мир с Михаилом и отправился совместно с ним в Тверь. Тверской князь не желал ссориться с ханом: он «почтил» Кавгадыя и отпустил.

Вскоре, в начале 1318 г., Юрий выступил на Михаила совместно с новгородцами. Был заключен мир, по которому князья договорились, что оба пойдут в Орду…
Тем временем жена Юрия, Кончака-Агафья, умерла в тверском плену, и показалась версия, что она была отравлена…В том же 1318 г. Юрий и Кавгадый отправились в Орду. Прибыл туда по требованию хана и Михаил. В Орде ему бывальщины предъявлены обвинения в невыплате дани, сопротивлении ханскому послу и смерти Кончаки. 22 ноября 1318г. Михаил Ярославич с санкции Узбека был казнен.» [Горский А.А. Москва, Тверь и Орда в 1300-1339 годах.]

О ходе самой битвы ключи молчат, что происходило 22 декабря 1317 г. в заснеженных тверских лесах можно только представить:

«Заслышав о подходе тверских ратей, Юрий затянул полки московлян и союзных князей, сам, не слушая воевод, разоставил воев, повелев Кавгадыю выдвинуть татарскую конницу на левое покрывало, в охват тверичам, дабы догонять бегущих, отрезая их от Твери. Полагаясь на превосходство в силах, Юрий надеялся истребить и забрать в цел всю Михайлову рать вместе с самим князем…

Гордясь собою, конем и оружием, ехал он утром этого дня по снежному полю и, любуясь, глядел, как подвигаются бесчисленные конные дружины его войска и как вдали медленно, словно бы увязая в снегу, ползут по скату холмов пешие линии тверичей. Вспоминая, как рубил бегущих, он с удовольствием предвкушал побоище и зудящими ладонями уже как бы чуял крепкий замах сабли, упадающей с высоты в удар, и, подобное снопам, мягкое падение в снег мертвых тел разбегающихся от него тверских пешцев.

К нему подъезжали князья, он усмехался, радостно встряхивал рыжими кудрями, выпущенными из-под шелома на плечи, соколиным взором своих голубых глаз окидывал поле и холмы и бесчисленную, шевелящуюся повсюду рать, шагом и рысью проходящие дружины, гонцов, что в снежных вихрях проносились по полю к нему – всё к нему! – с донесениями от воевод, оборачивался назад, туда, где, едва-едва видные отсюда, были раскинуты походные шатры и ждала Агафья, пожелавшая видеть бой и истребление Михайловых воев, – и стальной зимний день казался ему солнечным, и уже достигнутою – победа над Михаилом. И проходили полки, и проплывали знамена, и приветно кричали при облике Юрия ратники, подымая над головами копья, горяча коней, – за три месяца безнаказанного грабежа все они, как и Юрий, уверовали в легкую победу и шли сейчас на рысях, убыстряя и убыстряя скок, почти не колеблясь, что тверичи при их приближении ударят в бег и им придет только колоть и рубить бегущих.

Кавгадый столь же не сомневался в успехе, как и Юрий. У Кавгадыя, впрочем, на то бывальщины достаточные основания. Еще никто из побежденных Темучжином племен не разбивал в бою монгольскую конницу.

Оставленные Юрием для конечного погрома тверичей татары медлительно двигались по снежному полю к намеченным рубежам, берегли коней к последнему напуску. Справа, не видные отсюда, обходили тверскую рать, проламывая негустую поросль кустов и мелкого березняка, суздальские и владимирские полки.

Юрий остановился на высоком месте, оглядел дружину и стяг, реющий над ним в вышине, и … картинно взмахнул воеводским изузоренным шестопером. Задудели и запищали дудки, стукнули цимбалы, поскакали гонцы, и передние полки, с дружным кликом, переходя с рыси на скок, устремились туда, где виднелись плотные линии тверской рати. Все, что произошло потом, было совсем непонятно Юрию. Конный полк, натолкнувшись на строй тверичей, начинов, рассыпаясь, откатывать назад. Юрий бросил на приступ запасную рать, и она тоже, ткнувшись в ощетиненный остриями строй пешцев, отхлынула, теряя людей. Крики, ржание коней, треск и лязг железа перекатывались по полю. Мчались и падали в снежных вихрях кмети.

Юрий…сам повел было в напуск конный полк и очутился в каше бегущих, в круговерти падающих и взмывающих на дыбы коней, распяленных ртов, отверстых конских пастей с клочьями пены на удилах, в грохоте и реве, где уже никакие приказы были не слышны, и – самое страшное – он узрел близко-близко тяжело ступающую, мнущую снег лаптями и валенками, надвигающуюся на него, уставя рогатины, тверскую пешую рать. Все же было в Юрии что-то человечье, потому как вспомнил он в этот миг свои забавы с безоружными, белые лица и вздетые руки тех, кого рубил, потехи ради, на скаку, – припомнил и увидел в этих бородатых, страшных, оскаленных, с острыми ножевыми глазами ликах, в этих уставленных в душу остриях, в этом тяжко колышущемся, все подминающем под себя движении – словно гигантская борона волочилась по земле, вспахивая и уминая снег и тела павших, – увидел, понял и почуял надвинувшуюся на него и беспощадную месть.

Месть за все его шкоды, за всё, что натворили его войска в эти три месяца безудержного грабительства, и, поняв, почуяв это, уронил Юрий в снег вздетую было саблю, и, подняв на дыбы скакуна, поворотил его, и ринул в безоглядный бег туда, к шатрам, к спасению, – но спасения уже и там не было: по полю, наперехват, шла тверская конная лава, и Юрий зайцем устремился прочь от нее. Петляя, путая следы, растеряв чуть не всех своих дружинников, с горстью ратных, собирая по перелескам несущихся кметей, устремился Юрий сперва сам не ведая куда, а затем, озрясь и сообразив, где он и что с ним, поскакал, уходя от преследования, в Новгород. Лишь там надеялся он найти защиту и новую рать для войны.

Михаил в этом сражении опять и вновь положился на пешцев, и вновь мужики добыли ему победу. Отколов приступ конницы, они пошли встречу московлян, прикалывая спешенных кметей. Полон не брали, у каждого за спиною была своя сожженная деревня, раскалывали яро и молча, молча, сцепив зубы, умирали, падая в снег. Потому и конные лавы одна за другой разбивались о них и откатывали, редея.

Полк, в каком были Степан и Птаха Дрозд с сыновьями, простоял полдня за холмом и в дневном сражении не участвовал. Издали к ним доносились звуки боя. Мужики ожидали, дрогли, переминаясь, опершись о рогатины. Жевали хлеб.
– Татар у ево нагнано, беда! – говорил кто-то в толпе. – Татары-ти свирепы кмети, их ить и не передолить!
– С Михайлой передолим! – отвечали ему, но в бодрой веселости голоса не хватало твердости. Татары страшили всех. От татар – уж так было заведено – неслись без боя.
А там накатывало и удалялось, орали, не поймешь: наши ли, московляне – все одно русичи! Кто-то, протаптывая снег, полез было на холм, глянуть. Его враз шуганули:
– Не велено и носа высовывать!
– Що тако?
– А будто и нет нас тута!
– Чудеса!
– Михайло-князь тако постановил. Надлежит, нас к самой важной сече берегут! – высказал один, высокий и до того все молчавший, мужик в железном шеломе. На него поглядели с почтением: верно уж не к шапошному разбору такую громаду людей за холмом держать! Иные сидели на щитах, кто тягался за пальцы – погреться малость. И опять жевали хлеб, и ежились, охлопывая себя рукавицами. Серело, день понемногу мерк. Там, за холмом, то замирая, то углубляясь, все длился и грохотал бой.
– А ну как наших побили? – высказал один тонкий и неуверенный голос.
– А мы стоим тута и не знаем ничего?
– Сопли утри!
– В портах поглянь, не накладено ль! – согласно, с гоготом, отозвались сразу многие голоса.

Но уж и слишком дружно, и слишком натужно весело. Тихая неуверенность ползла где-то сквозь продрогшие, утомившиеся от немого ожидания ряды. И тут, уже в сильных сумерках, на холме перед ними показался сам князь Михайло на вороном коне. Князь сжимал в спущенной руке темную саблю, с которой капала в снег свежая человечья кровь. Он был один и, увеличенный тенью, казался весьма большим и даже зловещим. Завидя князя, мужики завставали, спеша, пристегивая завязки шеломов, отряхивая щиты, крепче ухватывая рогатины: «Князь, князь! Он!» Степан обернул мохнатое лицо к сябрам и сыну, бросил: «Михайла, сам!» И рядом тоже услышали, и валами пошло по рядам, а князь, подскакав к полку, обвел ряды сумасшедшим сверкающим взором и крикнул страшно, так, как только на ратях кричал: «Татары!» И – возвысил саблю. И замер на миг, на то краткое мгновение, в которое творится поражение или победа и пропустить которое полководцу значит – потерять бой. И – не пропустил, и, еще подняв свой железный ратный зык, грянул:
– В полон – не брать! Резать всех! И не спеши, кучей! – И указал саблей. И еще выкрикнул: – С Господом!

И уже бы ничего не сказать было, ибо, как шум прорвавшейся воды, поднялся рев полка, но ничего и не надо было больше. Мужики, издрогшие на морозе, что несколько часов лишь слышали рев и гомон сражения, двинули, пошли, опустив и уставя рогатины, и шли плотно, пихая плечами друг друга, древками рогатин зацепляя по головам передних, шли сплошным железным ежом, с хрустом и чавканьем уминая снег, шли для того, чтобы не брать пленных, и так, всё наддавая и наддавая ходче и ходче, на самом изломе холма, лоб в лоб, столкнулись с катящимся на них валом татарской конницы.

Михаил ведал, что делал, пряча полк за холмом. Татары не поспели взяться за луки, а сабли – плохое оружие против рогатин, и случилось чудо: непобедимая татарская конница основы густо валиться под ноги тверских мужиков. Храпели и хрипели кони, визжали татарские богатуры, взмахами сабель перерубавшие древко копья, и мертвечины, пронзенные рогатинами, а мужики шли, добивая павших, и конница покатила назад, отстреливаясь из луков, все убыстряя и убыстряя скок, сама не соображая еще, что же такое произошло с нею? Ибо не бежали, никогда не бежали доднесь на ратях воины великого Темучжина! Разве в степных битвах против своих…

Михаил с дружиною троекратно врубался в строй врагов, и трижды кровавый след его кованой рати, словно нос лодьи пенистые волны, разрезал полки московлян. Дмитрий рубился рядышком с отцом и не посрамил воинской чести, многажды заслужив свое прозвище: Грозные Очи. Суздальцы и владимирцы, нерасчетливо посланные Юрием в охват, сами очутились в окружении и начали сдаваться и ударять в бег, как только увидели скачущих на них с тылу тверских дружинников. Мелкие князья бежали, почти не оказывая сопротивления. Огромное армия Юрия распадалось, как ком пересушенной глины, ибо все они пришли с победителем и к победителю и совсем не гадали и не хотели разделить участь побежденных…

Куцый зимний день мерк, и уже в сереющих сумерках добравшиеся до Юрьевых товаров тверичи зорили и пустошили московский стан. Гурьбы тверских полоняников с воем и плачем встречали своих. Кидались на шею ратным, там и тут женки узнавали то своего мужика, то знакомца из соседней деревни, хохотали от радости и тут же рыдали над павшими. Казну, рухлядь, припас и шатер Юрия, вместе с его женой Кончакой-Агафьей – все забрали в полон. Уже в тьме к Михаилу подскакал ратник, повестивший, что среди пленных оказался и княжич Борис Данилыч, брат Юрия. Кавгадый, увидав полный разгром рати, приказал бросить стяги и отступить в свой стан.» [Балашов Д.М. Великий стол.]


Ответить