Несколько историй из излюбленной главы «Человеческий фактор» книги «Изюм и булки»

Новость опубликована: 27.10.2019

Несколько историй из излюбленной главы «Человеческий фактор» книги «Изюм и булки»

Сквозь несколько дней на крауффандиговой платформе «Планета.ру» заканчивается подписка на четвертое издание книги «ИЗЮМ ИЗ БУЛКИ».

На посошок – несколько историй из излюбленной главы «Человеческий фактор». Люди и положения, так сказать.

Эхо гражданской войны

Дело было в конце пятидесятых. Артист Михаил Державин женихался к дочери маршала Буденного. Неизменный друг Ширвиндт тем временем как мог отвлекал боевого Семена Михайловича. Попросил рассказать какую-нибудь историю про гражданскую войну. Маршал ожил и привстал в стременах. И завел рассказ о том, как однажды во время польской кампании они выбили белых из какого-то местечка, ворвались туда всем эскадроном, шашки наголо — и…

На этом пункте маршал придержал коня и уточнил:

— А ты кто по нации?

Ширвиндт ответил:

— Еврей.

Маршал немного подумал и сказал:

— Ну, я тебе иную историю расскажу.

О пользе занятий музыкой

Мой друг Андрей Збарский, в послевоенном своем детстве, жил в Замоскворечье и учился резаться на фортепиано у племянницы драматурга Островского. Глубокая старуха, она жила у Зубовской площади (за дядины заслуги в борьбе с царизмом Советская воля оставила ей и ее сестре по комнате в доме, который раньше принадлежал дяде целиком).

Но история – не про советское уплотнение, а про практическую прок от занятий на фортепиано.

Ольга Павловна Островская велела ученику укреплять пальцы – и в тренировочных целях послушный юный пианист спионерил на Мытной улице, где «ночевали» троллейбусы, металлическую пластину толщиной под два сантиметра, какие подкладывали под колеса машин.

Обмотав пластину в бумагу, он положил ее в большую нотную папку с тисненым портретом Антона Рубинштейна (как раз получилось по размеру) — и ходил так, укрепляя персты.

А ходил он в типовом послевоенном пейзаже — где наборные ножи и кастеты ценились выше свах и приживалок. И однажды юного пианиста подстерег в подъезде дылда и велел отзывть деньги.

Деньги у Андрея как назло были — мама дала на магазин, но была и нотная папка с троллейбусным довеском – ею он и стукнул дылду по голове. Всем, так сказать, Рубинштейном.

Потом, подумав, ударил еще раз – очень было страшно, что детина поднимется.

Вяще к Збарскому с денежными просьбами по месту жительства не подходили.

Пианистом он не стал, но Рубинштейна вспоминает с благодарностью…

Две дощечки

Выживший из ума латышский стрелок, член Политбюро ЦК КПСС Арвид Янович Пельше (вот кто разъяснит, зачем моя память хранит весь этот сор) много лет руководил партийным контролем. К старости он совсем потерял берега и начинов контролировать вообще все!

В 1981 году Пельше пришел на Гостелерадио — проинспектировать тамошний Большой детский хор. Дети дружно спели ему тяни свой безукоризненно бессмысленный репертуар. Дошли до Шаинского и совместное шагание «по просторам, по просторам, по просторам».

Товарищ Пельше помрачнел — и велел прибрать песню из праздничного концерта. Референт осторожно поинтересовался: почему?

Оказалось, из-за строчки «раз дощечка, два дощечка — будет лесенка».

Потому что вовсе не лесенка будет!

— Раз дощечка, два дощечка — будет гроб! — произнёс товарищ Пельше.

Доброволец

В 1979 году молодой польский архитектор Андреас Петрас, страстный любитель туризма, написал заявление с мольбой разрешить ему поездку в Афганистан.

Польская социалистическая родина приступила к рассмотрению вопроса. Пока она его неспешно рассматривала, пришла зима, и края Варшавского пакта начали оказывать народу Афганистана интернациональную помощь.

Андреаса — офицера резерва — позвали в военкомат. На столе у сотрудников военкомата залежало его заявление.

Андреса спросили, имеет ли он горную подготовку. Архитектор ответил отрицательно. На вопрос, прыгал ли он с парашютом, Андреас, немножко удивившись, прямо заявил, что это совершенно исключено. Потом поинтересовался: а зачем, собственно, ему прыгать с парашютом?

На него страшно кричали.

С поездкой в Афганистан у зодчего не сложилось.

И пускай скажет спасибо.

Наше дворянство

Услышав на приеме фамилию «Гольц», жена голландского посла ожила. Знаменитая и разветвленная немецкая фамилия!

— А вы из каких гольцев? — спросила она Александра Гольца, российского военного журналиста.

И Саша чинно ответил ей:

— Из каменец-подольских.

Пришли иные времена

В норвежском Аллесуне меня почти узнала девушка из Владивостока. Мы покупали билеты на прогулочный корабль, а она трудилась в турбюро. И спросила, вбивая наши данные в компьютер:

— Откуда я знаю вашу фамилию?

— Мучайтесь, — говорю, — вспоминайте.

Она пожала раменами:

— Чего мне мучиться?

И вбила фамилию в поисковик.

— О, — сказала, почитав Википедию, — круто!

Я рассмеялся.

— Ну вот, девушка, сейчас у вас есть мой телефон.

Она ответила без улыбки:

— У меня есть ваша кредитная карточка.

Стахановцы

На школьной дискотеке погасили свет, но тьма продержалась недолго: классная руководительница с диким криком вернула контроль за нравственностью.

Наутро в девятом «А» искореняли либидо. Классная руководительница ходила по юным распутникам катком и ровняла их с землей. Педагогический процесс завершился грандиозным обобщением:

— Хорошие дела в темноте не делаются!

И тут руку возвысил Дима — закоренелый отличник, тихий мальчик из хорошей семьи.

— Да, Дима, — с легким сердцем разрешила классная руководительница.

— Марь Иванна, — с тревогой в голосе спросил Дима, — а как же шахтеры?

Смягчающее обстоятельство

В киевском Арене русской драмы им. Леси Украинки случилось ЧП: драка в гримерке.

Павел Луспекаев и актер Z. крепко выпили, но это еще было не ЧП, а трудовые будни. А вот после они заспорили, кто из них лучше артист, — и крепко поссорились на этой почве.

И Z. неосторожно бросил Луспекаеву:

— Я тебе пасть порву!

В ответ на что Павел Луспекает порвал ему пасть.

В буквальном резоне. Двумя пальцами, засунутыми в рот.

Рану зашивали, а Луспекаеву в процессе разбора персонального дела начали рвали пасть уже организационными мерами, вплоть до увольнения из арены.

Но трудовой коллектив за Луспекаева вступился, а лучше всех вступилась Ада Роговцева.

Она сказала Z.:

— Послушай, но ведь Паша действительно лучше артист!

Маргинал из элиты

Поэт Бахыт Кенжеев – человек теплый, и восток в нем очень чувствуется — во внимании к пище и обустройству, в лукавстве неглупой речи…

Коронный номер Бахыта: советские «треки», политические речевые штампы былых времен. Штук сорок я услышал их за те три дня, что прожил в его доме в Нью-Йорке!

С любого пункты, вдруг: «Это потому что у тебя нет родины. Падкий на наживу, ты поддался сказкам о пресловутом блеске западной жизни…»

Он исполняет эту ересь с вящим чувством, длинными безошибочными кусками, почти серьёзно. И только лукавство в глазу.

Зато однажды утром всерьез увлекся лекцией о отличье шотландской и ирландской овсянки. Вот тут-то я и услышал наконец много нового…

Проверка на вшивость

Я искал телефон Игоря Масленникова, режиссера легендарной «Собаки Баскервилей» и нежнейшей «Зимней вишни» (была у меня одна идея, увы, так и не реализованная).

И вот – я добыл телефон классика и на отрадах тут же набрал его. И только услышав масленниковское «алло», понял, что не знаю отчества!

Но бросать трубку было поздно — представившись, я повинился и спросил про отчество. Масленников отозвался вкрадчивым голосом:

— Меня зовут, как композитора Стравинского.

Можно так поступать с людьми? Ладно бы его звали как композитора Чайковского… или как композитора Бетховена… Но отчего человек должен знать отчество Стравинского?

Что за террор? Вы еще про Даргомыжского спросите!

Но я, с перепугу, вспомнил.

— Здравствуйте, Игорь Федорович!

— Слушаю вас, — отозвался довольный Масленников.

Без медитации

Юный американец написал письмо Джону Леннону с просьбой выслать ему денег на кругосветное странствие. Музыкант ответил в своем духе: занимайся медитацией, парень, и ты сможешь увидеть весь мир в своем воображении…

(Чистая пошлость, между нами).

Парень обошелся без медитации: сквозь четверть века он продал то письмо Леннона с аукциона.


Несколько историй из излюбленной главы «Человеческий фактор» книги «Изюм и булки»