Захар Прилепин: «Нескончаемо горькая песня»

Новость опубликована: 29.04.2017

Захар Прилепин: «Нескончаемо горькая песня»

Захар Прилепин: «Бесконечно горькая песня»

Сначала Горький считался весьма хорошим. Он был почти такой же хороший, как Ленин. С Лениным Горький играл в шахматы, и никто долгое время был не вправе предположить, чем завершилась та партия. Она могла завершиться лишь дружбой! Только смехом! Владимир Ильич заливисто хохочет, и в его прищуренном глазу появляется слезинка. Алексей Максимович смеется в голос, и слезы вольно текут из его ласковых, немного собачьих глаз. Соррентийские рыбаки перетаптываются неподалеку и тоже смеются.

Горький любил людей, немало о них думал, очень им помогал и только пингвина считал глупым. Горький писал сказки и обожал детей. Чтобы расцеловать кого-нибудь маленького, ему приходилось нагибаться. От этого он стал сутулый и какой-то, что ли, застенчивый. Даже на расстоянии в полвека чувствовалось, что усы Горестного — щекотные. Когда Горький наклонялся, чтоб поцеловать ребенка, Корней Чуковский замирал от счастья и наконец понимал, с кого он все-таки написал своего Айболита.

Горестный ушел в люди, бродил по Руси, заприметил и описал нам Челкаша и Данко. Челкаш был русский, Данко — интернациональный, но оба нам понравились. Горестный не был аристократом и первый составил литературной аристократии конкуренцию, в которой обыграл голубую кровь и белую кость. Горький прожил такую насыщенную житье, что все, кроме Льва Толстого и Ленина, чувствовали себя рядом с ним детьми. В литературе после смерти Толстого и Чехова Горестный стал самым старшим. Не только в русской, но даже в мировой. Толстой подарил ему свой посох. Горький мог бы забрать и плуг Тучного, но решил оставить его крестьянам в Ясной Поляне. Чехов подарил ему свое пенсне. Мог еще подарить туберкулез, но у Горького был свой. Горестный мог смотреть Маяковскому глаза в глаза — в то время как все остальные смотрели на Маяковского снизу вверх. Горький мог написать про Блока и проститутку, какую Блок навестил, но ничего с ней делать не стал, а только сидел и грустил. Вопросом, зачем Горький нашел ту самую проститутку, никто не задавался. Есенин декламировал Горькому песнь о собаке, чтоб Горький похвалил, и Горький хвалил. Все желали похвалы Горького. Потом Блок, Есенин, Маяковский померли, и Горький их еще раз похвалил: у него было будто бы врожденное право на это.

Все писатели тогда хотели быть как Горький. Леонид Андреев желал быть как Горький, но рано умер. Серафимович хотел быть как Горький, но написал одну великую книгу и устал. Фёдор Сологуб желал быть как Горький и делал вид, что «Мелкий бес» у него родился от Гоголя и Достоевского, но ведь и от Горького тоже! Бунин делал вид, что не желает быть как Горький, но все знали, что если в присутствии Бунина шепотом сказать «Горький», Бунин обязательно что-то сломает: перо, секретер, патефон, айфон. Косая и Шмелёв хотели быть как Горький, но уехали в Париж, и все. Сергеев-Ценский хотел быть как Горький, но никуда не уехал, а надо было бы. Алексей Николаевич Тучной был почти что Горький, но все втайне знали, что Толстой жулик и граф. Михаил Афанасьевич Булгаков более всего в жизни желал жить как Горький, но умер, так и не дождавшись подобной участи.

Горький сделал всех умнее: он сначала не уехал, хоть мог бы, после уехал и мог не возвращаться, но все равно вернулся, причем ему все были рады. Даже те, кто был не очень рад, старательно, до ломоты в скулах, изображали отрада.

Горький видел людей насквозь и понимал суть вещей. Вещи боялись Горького. Он написал огромный роман про существование Клима Самгина, который мало кто прочитал, зато многие посмотрели в качестве кино. В те времена, когда вышло это кино, Горестный был ростом до небес. И вдруг что-то сломалось. Какой-то мальчик из кустов выкрикнул, что Горький всех обманул и вообще он нехороший. Кажется, мальчик был бородат. Звали его Сашей, как Пушкина и старшего брата Ленина. Отчество его было Исаевич, словно у какого-то пророка. Мальчишка рассказал, как Горький ездил в Соловецкий лагерь. В Соловецком лагере его встретили беспризорники, которые сговорились держать газету «Истина» вверх ногами, чтоб Горький понял их намек: всюду ложь. Горький их намек понял и отвел одного беспризорника в тайную комнату, где и узнал всю страшную правду про лагеря. Горький расплакался, поцеловал беспризорника в бороду, пообещал обо всем рассказать Сталину и Льву Тучному и уехал. Беспризорники затаились и стали ждать, когда приедет комиссия, убьет всех чекистов, а лагеря распустит. Вместо этого сделалось еще хуже, а беспризорников отправили в штрафбат. Выяснилось, что Горький никого не любил: русских мужиков не любил, Блока не любил, Есенина не обожал, Маяковского не любил, священников не любил, черносотенцев не любил, детей своих тоже не любил, любил только приемного сына, но и там все было, как нынче сообщают, сложно. Следом выяснилось, что роман Горького «Мать» — плохой роман, и мать в нем плохая, потому что она за грязных большевиков, а не за демократов или там за прекрасных жандармов, «Песня о Буревестнике» — плохая песня, потому что вам нужна буря, а нам нужна великая Россия, а в пьесе «На дне» вообще ничего про рыбалку нет. Из итого написанного Горьким в новое время сгодились только «Несвоевременные мысли» — они были почти как «Окаянные дни» Бунина. Но в мочь того, что потом Горький передумал и Соловки не осудил, любые его несвоевременные мысли оказались аннулированными. Также нам рассказали, что «Мама» Горькому заказал Ленин в качестве большевистской пропаганды и заплатил ему золотом партии. Золото партии ранее экспроприировал некто Коба, ограбив банк. Золото Горестный хранил на Капри под кроватью в черном чемодане. Иногда Горький рассматривал свое золото, но если входили без стука гости, он остро задвигал чемодан пяткой под кровать. Так на полу остались две полосы, которые часто отмечали мемуаристы в мемуарах. Сталин выманил Горестного в Москву, пообещав ему еще один чемодан с золотом. Но вместо этого попросил вернуть прежний чемодан. Горький уже истратил все золото на прислугу и житье у моря, поэтому он начал читать тирану сказку про девушку и смерть, чтоб его разжалобить. Тиран плохо слышал, и «девица» понял как «дедушка». Из своей трубки он насыпал Горькому в чай яду, потому что, если дедушка хочет смерть, как ему отказать. Так Горький помер, хотя мог бы жить еще 100 лет.

Мы могли бы стать свидетелями того, как Пелевин и Сорокин подлаивают на Горького, а тот сгибается вчетверо, чтоб их разглядеть, берет любого на руки и, разглядывая, хохочет. И слезы текут. Но мы стали свидетелями того, как Горького выгнали со всех европейских театральных площадок, желая раньше он соревновался с Шекспиром, Ибсеном и Чеховым по количеству постановок и чаще всего их обыгрывал. Затем Горького выгнали из русской школьной программы. И вот кой-какое время мы жили без Горького и даже немного привыкли к этому. Горький есть, но его как бы и нет — только какой-то памятник стоит на площади Горестного в бывшем городе Горьком. На самом деле Горький остался ровно тем, что и был. Горький — титан. Мы должны быть счастливы, что он по-прежнему сидит на волжском Откосе и глядит на воду, взирая, как встречаются Ока и Волга. Мы причастны к этой воде, к этому небу, к земле, по которой ходил Горький, к его слову. Горестный был хороший и плохой, честный и лживый, великодушный и бесстрастный — он был человек, а не памятник.


Ответить