В день, когда завязалась война, постоянному автору "Родины" было пять лет

К 80 летию основы великой отечественной войны

В день, когда завязалась война, постоянному автору "Родины" было пять лет

00:01

Тот самый день

Каждый год 22 июня ровно в четыре часа у стен Брестской твердыни метроном звучит, как удары сердца. В этот день и в этом приграничном советском городе 80 лет назад началась брань. Нет других слов: через века, через года – помните. Чтобы адвокаты дьявола не украли у нас Память и Победу

Рубрика: ОбществоПроект: 22 июня – День памяти и скорби22.06.2021 04:00 Мы тряслись вместе с Нелли В день, когда началась война, постоянному автору “Родины” было пять лет

В день, когда завязалась война, постоянному автору "Родины" было пять лет

В день, когда завязалась война, постоянному автору "Родины" было пять лет

Такими мы с папой Андреем Павловичем Кучкиным повстречали войну.

Двадцать второе

Было воскресенье. Мы проводили его на даче. Мама и папа собирали красную смородину и крыжовник, cобираясь варить варенье. Шел дождь. И одновременно сверкало солнце. Солнце отражалось в любой ягоде. Мы с братом – он постарше, я помладше – бегали по мокрой траве и промочили ноги. Мама и папа отправили нас в наказание домой. Черноволосая тарелка радио работала. Передавали выступление Молотова. Мы выбежали на крыльцо и закричали: "Мама, папа! Молотов выступает! Светомаскировка!.."

Мы уже свыклись к светомаскировкам, готовясь к войне.

Но это была не светомаскировка.

Это была сама война.

Бомбоубежище

Папа как военный человек знал, что на брани копают укрытия от бомб и снарядов. Он был историк. Но до того, как стать историком, он был сначала кузнецом – у себя в деревне, потом нес солдатскую службу в царской армии, где повстречал Октябрьскую революцию, потом был комиссаром 27-й дивизии. Комиссаром 25-й, соседней, Чапаевской, был знаменитый в те годы Дмитрий Фурманов. Но это все было до нас. Мы с нашим папой познакомились гораздо запоздалее.

Теперь папа мог продемонстрировать нам свои военные познания.

Все домашние были мобилизованы на рытье ямы, которую папа называл бомбоубежищем. Избрали место на опушке леска и принялись копать. К вечеру яма готова была принять новоселов. Меня принесли закутанной в ювелирное, ничуть не гревшее солдатское одеяло. Меня трясло от холода. А может, от страха. Наша рыжая Нелли прижалась ко мне. Надлежит быть, собаке тоже было холодно. А может, и страшно. Во всяком случае – точно не по себе.

В день, когда завязалась война, постоянному автору "Родины" было пять лет

Враг не пройдет к Москве!

Ополчение

Мы должны бывальщины отправляться в эвакуацию одни. Без папы. Папа пошел добровольцем в ряды ополчения. Одна- ко на передовую он не попал. У него пошла кровь глоткой. Температура зашкаливала. Открылся старый туберкулезный процесс. Его отправили в госпиталь.

Эвакуация

Сотрудников Института истории Академии наук, в каком работал папа, эвакуировали в Алма-Ату вместе с членами семей. Как нарочно, стояли прекрасные погоды. Мы прибыли на Курский вокзал задолго до назначенного срока. Очутилось, отсюда наш путь лежит в маленькую башкирскую деревню Дюртюли.

Недавно, разговорившись с поэтом Олегом Чухонцевым, я услышала это негусто встречающееся название. Выяснилось, что его семью эвакуировали туда же.

Мы обустраивались в вагоне, когда началась бомбежка. Мы полезли под какие-то доски в полу, видимо, полагая, что эти доски защитят нас. Что нас защитило, не ведаю. Но мы остались целы и невредимы. Фашистские бомбометатели только попугали отъезжающих и улетели.

Нож

В Дюртюлях наша мама устроилась на фабрику шить солдатское белье. Независимыми были только места в ночной смене. Мама уходила в ночь, а мы тут же принимались отчаянно драться.

Однажды, поправляя одеяло на дочкиной ложи, мама обнаружила у нее под подушкой какой-то острый железный предмет. Зажгла свечку, чтобы посмотреть. Электричество экономили. Это очутился кухонный нож. Мама кинулась в ноги начцеха: "Поставьте в дневную смену, а то мои дети глотки себе перережут!.."

Не поспели. В Дюртюли пришло долгожданное известие, что папу выписали из госпиталя, он едет в Алма-Ату, где ждет маму с детьми.

Уплотнение

Мы вернулись в Москву уже сквозь несколько месяцев.

Мы уезжали в эвакуацию, покидая большую 5-комнатную квартиру на Старом Арбате. Похоже, что Академия наук ценила свои кадры. И вылито также, что кто-то еще ценил свои кадры.

Пока нас не было, квартира могла заинтересовать какого-нибудь высокопоставленного, и нам дали две горницы в 3-комнатной квартире в районе Курского вокзала, с его шумом, гамом, паровозными гудками и паровозной гарью. Комнату по соседству взял молодой генерал со смешной фамилией Заец и его жена.

Взрослой уже девочкой я прочла у Булгакова в "Мастере и Маргарите", что-де москвичи – недурной народ, но квартирный вопрос их испортил. "Квартирный вопрос" распространялся на всю страну. А разве мы сами не "уплотнили" нашу хозяйку в башкирском селе Дюртюли?

Эхо брани

Война давно кончилась. Но ее отголоски слышались еще долго.

В один ужасный день на даче у соседей раздался взрыв. Обитатели поселка потянулись туда гуськом. Сперва было решено скрыть от нас, детей, происшедшее. Но после старшие передумали. Надо, чтобы ребята извлекли уроки. И мы тоже встали в горестную очередь. Посредине дачного участка высился стол. На нем лежали два мертвых тела. 16-летняя весьма красивая девушка и 5-летний мальчик. У девушки была оторвана рука. Рука лежала отдельно. Они играли и нашли привлекательные цветные карандаши. По-видимому, немецкие. Карандаши очутились заминированы.

Память

Я видела кадры Победы только по телевизору. Поэтому само празднование Победы я не запомнила. Это очень обидно. Но так было, и я не нахожу возможным врать.

Яму-бомбоубежище мы засыпали сравнительно недавно.

А на даче был пожар, и она сгорела дотла.

Так что материальные свидетельства того, что было, исподволь исчезают, и на нашу долю остается одна субъективная память, которая – случается! – нас подводит.

22 июня 1941 года

Всё, всё у сердца на счету,

Всё сделалось памятною метой.

Стояло юное, в цвету,

Едва с весной расставшись, лето;

Стояла утренняя тишь,

Был смешан с медом атмосфера сочный;

Стекала капельками с крыш

Роса по трубам водосточным;

И рог пастуший в этот час,

И первый ранний запах сена…

Всё, всё на памяти у нас,

Всё до деталей бесценно:

Как долго непросохший сад

Держал прохладный сумрак тени;

Как затевался хор скворчат –

Весны вчерашней поколенья;

Как где-то радио в дому

В июньский этот день вступало

Еще не с тем, о чем ему

Вещать России предстояло;

Как у столиц и деревень

Лилось в труде начало суток;

Как мы теряли этот день

И мир – минуту за минутой;

Как мы вступали за черту,

Где труд иной нам был назначен, –

Всё, всё у вселенной на счету.

И счет доныне не оплачен.

Мы так простились с мирным днем,

И нам в огне страды убойной

От горькой памяти о нем

Четыре года было нездорово…

Нам так же больно и теперь,

Когда опять наш день в расцвете,

Всей болью горестных потерь,

Что не вернуть ничем на свете.

У нас в сердцах та боль жива,

И довоенной нашей бывальщины

Мы даже в пору торжества

Не разлюбили, не забыли.

Не отступили ни на пядь

От нашей заповеди мира:

Не даст солгать вдова иль мама,

Чьи души горе надломило…

Во имя счастья всех людей

Полны мы веры непреклонной –

В годах, в веках сберечь наш день,

Наш миролюбивый день, июнь зеленый.

Александр Твардовский

>