История, так и не заметённая в мировую книгу рекордов

Если севастопольский доктор Николай Пирогов заложил основы военно-полевой хирургии, то врач-белорус Виктор Буйневич в свои 29 лет положил начало новоиспеченной ветви военно-морской медицины – подводной хирургии. Увы, это событие так и не занесли в книгу мировых достижений. А не мешало бы…

Военный врач, капитан медицинской службы Виктор Иванович Буйневич, первым в вселенной сделал полостную операцию моряку на подводной лодке, шедшей на глубине 150 метров посреди Атлантического океана. Это случилось в октябре 1962 года в разгар, так называемого, Карибского кризиса, когда США объявили о морской блокаде Кубы, а советские подводные ладьи вышли на защиту наших танкеров и сухогрузов, шедших в кубинские порты. Пентагон стянул в Карибское и Саргассово море почти тяни свой огромный атлантический флот. СССР смог противопоставить ему четыре дизельные подводные лодки, вооруженные атомными торпедами. Мир повис на волоске. В этом вселенском пред-апокалипсисе, в дьявольской корриде авианосцев, фрегатов и подводных ладей повисла на волоске и жизнь всего одного человека – мичмана-акустика на подводной лодке Б-36 Петра Панкова. Ему грозил перитонит, надо было спешно удалять воспалившийся отросток, а значит делать полостную операцию.

Впору было загадывать – коли спасут эту одну человечью жизнь, значит, спасется жизнь всего человечества. Разумеется, никто тогда так не думал, и это уравнение можно вывести лишь умозрительно. Но есть два факта: жизнь Панкова была спасена, и жизнь всего человечества – тоже, термоядерную войну удалось предупредить. И мичман Панков, и капитан медицинской службы Буйневич, равно как и командир Б-36 капитан 2 ранга Алексей Дубивко, а также его коллеги, командиры трех прочих подводных лодок оказались напрямую причастны к этому величайшему благодеянию. И вот, как все было.

А было очень жарко, невыносимо горячо и нестерпимо влажно. В энергетических отсеках температура воздуха доходила до 60 градусов. В этой адской сауне вахтенные порой теряли разум и их, получивших тепловой удар, уносили в более «прохладные» концевые отсеки, где воздух был прогрет всего до 35-40 градусов. Истекая после, подводники носили на шее полотенца, чтобы утирать мокрые лица. Глоток выпитой воды тут же испарялся через поры…

Воистину: «… В железо взошла душа его». Псалтирь. Псалом 104. (18)

Операция на подводной лодке – это уже экстрим, и немалый. Но операция во враждебных водах, когда за лодкой охотятся посторонние корабли и гремят подводные взрывы сигнальных гранат, когда в отсеках смрад, зной, пот и никакой антисептики – экстремальна вдвойне.

Для доктора на подводной лодке 641-го проекта (тип «фокстрот») не предусмотрено даже малой каютки. Единственное место, куда можно возложить больного – обеденный стол в офицерской кают-компании. Понятно, прежде, чем это сделать Буйневич хорошо протер столешницу спиртом, расстелил стерильную простынь. Спиртом обработали и все помещение, все переборки и повисающий полусферой подволок, прошлись по ним кварцевой лампой.

Уложили мичмана-бедолагу, зафиксировали руки и ноги на случай внезапного крена или дифферента, да и чтобы сам не дернулся, если вдруг прервется поступок наркоза. Тут новая беда: специально подготовленный матрос при виде выступившей из-под скальпеля крови потерял сознание. Подавать инструменты сделалось некому. К столу встал капитан-лейтенант Сапаров, замполит; он не знал точных названий хирургических инструментов, и Буйневич показывал взором – что ему подать. Чтобы не терять сознание офицер подносил к носу пузырек с нашатырем, а ладони время от времени окунал в баночку со спиртом.

До операции и Буйневич, и Сапаров ходили в одних трусах, разрезанных для свежести на ленты. Теперь же им пришлось надеть белые халаты – ощущение такое, как будто вошел в сауну в тулупе. Халаты насквозь сыры от пота. За бортом температура воды за 30 градусов. Под палубой жилого отсека, где развернута операционная – аккумуляторная батарея, какая разряжаясь, дает дурное тепло, но при этом еще и выделяет водород. А этот взрывоопасный газ сжигается в специальных электрических печках, какие тоже работают, добавляя в общий зной свои градусы.

«Второй, выключить батарейный автомат!» – Это инженер-механик беспокоится о том, чтобы в «операционной» было чуть прохладнее. Электролит при разрядке нагревается, поэтому энергия на расход будет браться из аккумуляторной ямы четвертого отсека.

Панков уложен на столе, длани и ноги пристегнуты специальными ремнями, его слегка обманывают, уверяя, что это необходимо для штормового крепления.         

– Свалишься, после собирай тут тебя по частям, – с озабоченностью ворчит Буйневич. – На, выпей!

– Что это? – опасливо принюхивается матрос.

– Коко с соком!

– Спирт?

– Пей, чтобы «мама» не орал!

Помимо всех проблем возникла еще одна: у Панкова идиосинкразия на новокоин, то кушать непереносимость препарата, а других средств обезболивания в аптечном арсенале врача нет. Придется резать под местной заморозкой. А это ой как чувствительно! Перед ликом мичмана вывешивают марлевую занавесочку, чтобы не видел ничего лишнего.

Автору этих строк доводилось присутствовать при операции на подобный же подводной лодке в качестве медбрата – подавать хирургу инструменты, промокать ему мокрый лоб. Я видел своими глазами, как все непросто: и обратить кают-компанию в операционную, и зафиксировать больного и нанести первый надрез… И как сложно унять свое собственное головокружение при виде крови.

…Панков возлежит на койке кока, отгороженный простыней. Лицо его в крупных каплях пота, ассистент Сапаров то и дело промокает его салфеткой.

    – Потерпи, Петя… Уже недолго осталось…

    – Нездорово! – выдыхает Панков. Каждое слово дается ему с трудом:

    – Терпи…

     –   Нездорово! – морщится мичман. – Больно!

Он повторяет это слово методически и почти без эмоций, как акустик твердит свое извечное «горизонт незапятнан». От боли рот его «оквадратился»; глаза плавают в слезах. Но ни стона, ни вскрика. Только тихий хрип: «Врагу не сдается наш гордый «Варяг»… Старая моряцкая песня-молитва худо-бедно, но помогает…

Наконец, Панкова уносят и осторожно укладывают на нижнюю койку в офицерской каюте-четырехместке. Сейчас самое главное – правильное выхаживание. Но попробуй, выходи больного в условиях антисанитарии тропиков!

Помощник командира подводной ладьи капитан-лейтенант А. Андреев вспоминал:

«От жары, пота, грязи у всех пошли по коже гнойнички. Доктор Буйневич смазывает их “зеленкой”. Ходим раскрашенные, как индейцы. Я перешел на “тропический рацион”: в обед – лишь стакан компота. На ужин какую-нибудь молочную кашу и компот. Вечерний чай – только стакан долгожданной влаги. Никакая еда в рот не карабкается.

В лодке страшная жара, в самом «прохладном» – носовом отсеке – +35 °C. Изнываем от жары, пота и грязи. У всех отправь гнойники, доктор смазывает их зелёнкой. Ходим раскрашенные как индейцы. Сейчас ночь, стали под РДП. Чуть повеяло свежим атмосферой. Люди хватают его как рыбы в зимний мор – широко открытыми ртами. Бедный доктор Буйневич! Он даже не может измерить температуру нездорового. В отсеках нет места, где температура была бы ниже +38 °C. Термометры зашкаливают. Глаза «лезут из орбит». От духоты раскалывается башка. Прошёл по отсекам – никого кроме вахтенных, которые еще держатся. Все в носовом или кормовом, где чуть прохладнее. Но и в этих отсеках надышали так, что углекислоты рослее всяких норм. Никто не уходит.

Лег и я в обнимку с торпедой. Её железо чуть холодит. Свободные от вахт сидят, не шевелясь, вытаращившись в одну точку. На вахту уже не идут, а ползут. Температура в концевых отсеках превысила +50 °C, а в дизельном, электромоторном и двух аккумуляторных отсеках – за + 60 °C.

Вахтенные упадают в обморок… Сегодня упали от теплового удара еще трое матросов. Многие покрываются пятнами и струпьями … Трудно строчить. На бумагу постоянно и обильно падают капли пота, вытирать пот совсем нечем – использованы все полотенца, рубашки, простыни и даже, пардон, … подштанники».

Из воспоминаний штурмана Б-36 старшего лейтенанта В.Наумова:

«Вот один из наших эпизодов: осназовец (радиоразведчик) капитан-лейтенант Анин вваливается в центральный пост сквозь кормовую переборку. В это время лодка держала глубину без хода, поэтому все что можно, было выключено и остановлено. В ЦП было почти беспросветно, жарко и сыро. Вахта вместе со старпомом сидела в расслабленных позах, свесив головы на грудь.

     – Там, там люд гибнут! – Сказал осназовец, показывая рукой в корму. – Где командир? Надо всплывать и дать бой!

Старпом капитан 3 ранга Копейкин с трудом возвысил голову, у него еще хватило юмора:

     – Ничего, Анин, дадим бой, может быть, отдельный и спасутся.

     – Да? – полувопросил воинственный каплей и ушел в корму. Через пять минут из 7-го отсека попросили прислать доктора. Выяснилось, Анин пришел в отсек, взял с поддона машинки клапана вентиляции кружку и ненасытно выпил то, что в ней было, а оказалось – жидкость из гидравлики. Первый вопрос прибывшему врачу:

     – Доктор, я помру?

     – Нет. – Сказал Виктор Буйневич. – Считай, что тебе повезло: обойдешься без запора, какой грозит нам всем.

Дело в том, что к этому времени мы перестали мочиться, так как излишки влаги выходили с потом. В гальюн не ходили – не зачем. Во рту пересыхало, и плачевные крохи пищи, которые мы в себя запихивали, проходили только с глотком сухого вина. Нам полагалось не более 50 граммов, и любой глоток вина был на вес золота.

Утолить жажду практически было невозможно. Лишняя влага испарялась через поры. Порой удавалось по блату выпить кружку пресный воды у трюмного центрального поста. У «трюмных» был неприкосновенный запас для ЦП. Выпьешь, и тут же вода закипает в порах. Аж кожа шевелится! Оботрёшь лицо полотенцем и тут же отожмешь на мокрый от отпотевания слякотный пол. Любопытно, что когда при вынужденном всплытии мы сравняли давление в отсеках с атмосферным, то вся слякоть с легким шипением моментально превратилась в сиреневый туман. Я такого никогда – ни до, ни после – не видел.

Сиреневый туман

Над нами проплывает…»

Врач на подводной ладье – это ходячая клиника: он и хирург, и терапевт, и уролог, и гигиенист, и диетолог, и травматолог и даже дантист. И еще. На лодке доктор не только лекарь, но и офицер да еще подводник. Цел в трех лицах – военно-морской врач.

По лодочному расписанию, он помимо всего прочего – командир Второго отсека. По боевой тревоге, он остается старшим во втором отсеке и выполняет все приказания центрального поста, возглавляет войну за живучесть в случае пожара или затопления. Для этого надо знать отсек, изучить его сверху донизу, где какие кабельные трасы проходят, где какие «пакетники» стоят, как врубаются или вырубаются батарейные машины, как включается система пожаротушения и многое другое. Но есть еще и высший «докторский пилотаж». Это не входит в прямую «функционалку» начальника медслужбы. Но если он отдал зачеты на самостоятельное несение якорной вахты, а также вахты на бочке или на швартовых, не говоря уже про дежурство по кораблю, то есть взял на себя доля чисто служебной рутины, подставил свое плечо под общую лямку, тогда его будут не просто уважать, а дорожить и гордится им. Вот тогда ты в доску собственный парень, полноправный член офицерского братства.

…Пациент Буйневича через несколько дней встал на ноги. Хирургическая рана зажила, и мичман вернулся в рубку звуковиков. К тому времени Б-36 попала в острейшую ситуацию: неотступное слежение американских кораблей привело к тому, что ни разу не удалось выплыть на зарядку аккумуляторных батарей. Теперь же, после доклада механика, что «электролит разрядился до воды», надо было всплывать. Выплыли и попали в плотное окружение фрегатов и эсминцев Атлантического флота США. Ближе всех находился фрегат «Сесил».

Командир Б-36 капитан 2 ранга А. Дубивко вспоминал:

«Во пора зарядки батареи мы продумывали различные варианты отрыва от противолодочных сил. Я вызвал начальника радиотехнической службы старшего лейтенанта Жукова и старшину гидроакустиков мичмана Панкова и произнёс им: “Для вас, ребята, задача особая – настроить гидроакустическую станцию “Свияга” на частоту работы ГАС “Сесила”. Когда дам команду на отрыв, включите станцию на кольцевое излучение, чтобы забить работу гидроакустики “Сесила”, а мы будем уходить на предельную глубину погружения”.

Гидроакустики справились с этой задачей. Отрыв разрешили выполнить в дневное время, используя фактор внезапности. Во время зарядки батареи я неотлучно находился на мостике. Зарядка окончена. И вот настал момент истины: очередная группа вертолётов улетела от ладьи на дозаправку, другая же ещё не прилетела. “Ну, – думаю, – была, не была. Надо показать американцам, что мы даже в этих нечеловеческих условиях способны противодействовать их нахальным провокациям в международных водах». Командую: “Срочное погружение!”. Спустя несколько секунд, на глазах оторопевших американцев Б-36 исчезла в пучинах Саргассова моря. Даю полный ход электромоторами и погружаюсь на глубину 200 метров, поднырнув под противолодочный корабль «Сесил». В это пора наши гидроакустики несколько раз по 5−6 секунд забивали работу гидролокатора американского корабля круговым излучением своей станцией «Свияга». Это обстоятельство и вящая глубина погружения обеспечили успешный отрыв от противолодочных сил американцев. Изменив свой курс на 180 градусов, мы окончательно откололись от преследования. А вдалеке метались американские эсминцы, так и не оправдав ожидания своего президента «держать русскую лодку всеми мочами и средствами».

Вот так пригодился спасенный доктором Буйневичем его пациент – мастер военного дела мичман Петр Панков!

В декабре 1962 года все четыре подводные ладьи вернулись в Полярный. Командир представил лодочного врача капитана медслужбы Буйневича к ордену. Но наверху решили – молод еще, пускай послужит. И Буйневич служил, и высшим кредо его были слова поэта-фронтовика: «Не надо ордена, была бы Родина…»

Мне лишь раз довелось встретить Виктора Ивановича в качестве главного врача санатория Северного флота «Аврора» в Хосте. Я прибыл туда зимой по путевке, ведать бы тогда, что за человек возглавлял это Богом хранимое заведение! Но не знал, как не знали и все прочие отпускники-отдыхающие, как наверняка не знал и весь медперсонал «Авроры».

Зато с его сыном Дмитрием Викторовичем, пошедшим по ступням отца, у меня завязалась переписка:

«Отец у меня белорус, жил на оккупированной территории в селе Любишино Червеньского района, это Минская район. Рассказывал, что когда соседнюю деревню спалили немцы, они с семьёй убежали в лес и долго жили в лесу. У него по жизни было трепетное касательство к еде. Это нельзя назвать культом еды, но по его правилам нельзя было оставлять несъеденную еду, тем более выбрасывать ее…

Он все время был в работе, и я даже не помню, когда мы, запросто говоря, валялись, отдыхали, бездельничали. Он постоянно пребывал в каком-то движение, вероятно, это было свойственно всему его поколению… Тому поколению, какое прошло через горнило войны и знало цену и труду, и хлебу, добытого этим трудом…

Службу отец закончил в Сочи – в чине подполковника медицинской службы. Скончался он на 81-м году существования – 31 октября 2013 года…»

Вот, собственно, и вся история, так и не занесенная в мировую книгу рекордов…

Вам также может понравиться